Куимов М.И. Хребет: книга стихотворений / М.И. Куимов — Пермь: Арт Модерн, 2019. — 106 стр.

Прежде чем приступить к разбору книги Михаила Куимова, рысцой пробежался по всяческим ютубам, социальным Сетям. Дабы воочию познакомиться с автором — ad personam, — так сказать. Парень-то — молодой (относительно, конечно, — 26 лет). Хороший молодой симпатичный парень. С хитрецой. Нервом. Напором. Здоровым апломбом.

Подобные ему ныне мотают «хайповые» порядочные сроки за протестные акции в Москве, Бурятии, Астрахани. Только они не стихи вслух читали. 

Навроде куимовских: 

Смертью пропитанный век непрочен.////Пыль отлагается вдоль обочин,////Буду и я там однажды. Впрочем,//// ////Раз возмущают страна и город,////Встретив звезду, глаз не помнит голод,////Значит, я всё еще жив. И молод…

А сразу — с плакатами наперевес — по-матросовски попёрли на… властный танк. Точнее, дзот. За что и поплатились. Не по-детски окунувшись в жуткий водоворот «Московского дела» – холодного лета-2019…

Дожили. Наши дети читают Конституцию росгвардейцам на улице. А те их за это — дубинами по спине. По хребтине.

Покорно каменей,////Стелись своей спиною,////В подцарствие теней////Произрастай, тянись.////Распластанный герой,////Ты был никем и мною,////Укрой себя корой////И опускайся вниз.

Куимов, я уверен, не ведая того, неплохо ловит сей декабристский взрывной нерв в представленной подборке стихотворений. Думая далеко не о протестах, а… Обобщая, что ли.

Это вот условное пастернаковское «обобщение» ощущается критиком с беглого прочтения: «Мы глядим на север: видим лес и тюрьмы…». Или: «…самый хлебный труд в стране — грабёж».

В свою очередь, страна рассовывает молодёжь по тюрьмам за «несмирение с суетой», несогласие с мнением, акциями «верховных» стариков. Что было бы объяснимо в достославном СССР, оправдано: там запрещено было ругать власть, правительство в открытую. На то имелась соответствующая антисоветская статья.

Но в сегодняшней «свободной» России эти адские сроки за «прогулки по городу» — за гранью понимания.

*

Куимов — из Соликамска. Мой уральский земеля. [Я — вятчанин, вятский валенок. В Сети легко найти «Записки вятского лоха».]

В памяти всплывает (двухгодовалой примерно давности) фейсбучный клич Леонида Юзефовича лит. редакторам, да и всему пишущему творческому люду: — помочь, кто чем может (напечатать-продвинуть-показать-выложить), — пермскому писателю Павлу Селукову.

Я тут же помог, естественно, как мог. И до сих пор публикую Павла на своих ресурсах. Правда, он оказался несколько неразговорчив, но не суть. Селукова услышали-увидели-узнали. [Не из-за меня, разумеется. Общими усилиями.] Селуков прилично прижился в Журнальном зале (под неусыпным руководством С. П. Костырко): «Знамя», «Октябрь». Это очень и очень клёво, недурственно.

Вспомнилось, как 10 лет назад я, — начинающий, возрастной, — сам пытался прорваться хоть куда-нибудь. Получить хоть капельку какого-нибудь не самиздатовского, а федерального(!) — признания. [Прям обалдел потом, откуда пришло «признание». Из шикарно сотканной рубрики на нью-йоркском портале Runy.web. Авторства поэта, литератора Геннадия Кацова (тоже постоянного обитателя ЖЗ: «Знамя», «Октябрь», «Дружба Народов» etc.): — «Лица современной литературы».]

Но отвлеклись…

Хочется спросить, там что: незримый Царскосельский лицей в каждом дворе каждого провинциального города?..

Рыжий, Дозморов, Куимов, Кочнев. Алексей Евстратов, Василий Веселов, Георгий Звездин, Ольга Роленгоф. Из того что у всех на слуху. Наверняка реальных виртуозов уральского Пегаса больше.

И кстати, первое же впечатление по Куимову — унесло меня «пьяной тревожной тишиной»: — к поэзии Бориса Рыжего. Нет, не подражательностью. Не аллюзиями. И не похожестью. А — именно что нервом.

Нерв, ребята. Нерв. Эта струна, — разорвавшая Рыжего пополам: — явственно звенит в Куимове «цепями на эшафот». Терзая паганиниевским звуком откуда-то свыше. [Как Рыжего «терзали» отголоски Баха.] Гулом земли и рокотом океана. Не изнутри. А собственно, сверху — с небес.

У меня такое чувство, что он сам, увы, — не полностью осознаёт (в экзистенциальном плане) ауру написанного: лишь фиксируя посланное «оттуда». От Рыжего. Пролившееся с небес чудо.

Сравните… 

Куимов: 

Безмерно небо пролилось////На наши головы и плечи,////Я вымок весь, и ты — насквозь,////А кашель так и не долечен.//// ////В России драмы круглый год,////Сюжет обыден, прозаичен:////Я не курю, не пью, и вот —////Уже неделю на больничном.

Рыжий: 

О России, о любви, о чести,////и долой — в чужие города.////Если жизнь всего лишь форма лести,////больше хамства: водки, господа!//// ////Чтоб она трещала и ломалась////и прощалась с ней душа жива.////В небесах музыка сочинялась////вечная — на смертные слова.

Формального сходства нет. Но есть эмоциональное родство. Прослеживаемое с первого художественнически-книжного вздоха Куимова. Зримо — пишет пусть будущий, но, — извините, мастер. Что интегрировано в канве фраз, построении сюжета, лексических фиоритурах. В нерве стиха. Практически не уступая нерву Рыжего.

Пошли дальше… 

Куимов: 

Из прошлого сделай плот,////Действительность что вода.////Из прошлого сделай порт////И вновь возвратись туда.////Из прошлого сделай дом,////Откуда чудесный вид,////Где будущее — фантом.////Из прошлого сделай бинт.

Рыжий: 

Мальчишкой в серой кепочке остаться,////самим собой, короче говоря.////Меж правдою и вымыслом слоняться////по облетевшим листьям сентября.//// ////Скамейку выбирая, по аллеям////шататься, ту, которой навсегда////мы прошлое и будущее склеим.////Уйдём — вернёмся именно сюда.

Абсолютно равный диалог равных поэтов из разных эпох. Двух разухабистых задорных перцев, — разделённых парой десятков лет. И знаете, если бы вдруг стихи Куимова кто-то предъявил как, скажем: «Из неопубликованного. Б. Рыжий». — Я бы не удивился. Потому что — органика.

У Куимова можно взять стопроцентно унифицированного Рыжего. Не того, из 90-х. А — другого, нового. Из 10-х. 

Рыжий: 

...От тех, кто умер, остаётся////совсем немного, ничего.////Хотя, откуда что берётся:////снег, звёзды, улица. Его////любили? Может, и любили.////Ценили? К сожаленью, нет.////Но к дню рождения просили////писать стихи. Он был поэт.

Куимов: 

За стенкой слышен громкий детский плач.////Скрипит диван, а стало быть, скрипач////Привёл ещё одну, и та не прочь.////Квитанции и флаеры из почт,////В стакане на столе остался скотч.//// ////На улице — бродяга бьёт стекло,////Уже не холодно, но не тепло,////На лавке двое: тихий и трепло,////Спит у подъезда мирное сипло.////Пространство безобидно и слепо.

Что я хочу этим сказать? Во-первых, безусловная мнемоника паритетности материала. Во-вторых, антураж закулисья — тот же. Дворники, шлюхи. Порочная любовь. Соляные шахты. Море. Свобода. Ветер. Беспробудно непросыхающие сторожа. 

Рыжий: 

Станет сын чужим и чужой жена,////отвернутся друзья-враги.////Что убьёт тебя, молодой? Вина.////Но вину свою береги.//// ////Перед кем вина? Перед тем, что жив.////И смеётся, глядит в глаза.////И звучит с базара блатной мотив,////проясняются небеса.////

Куимов: 

Ночные птицы громко спорят о судьбе////Былого дворника и о его метле.////Сменился дворник, а метла всё та же. Слух////Прошёл: она от ведьм. А может — шлюх.//// ////Ночные птицы не уверены, но как////Они увлечены метлой. «Метла в руках////Приводит к отмиранию тепла.////Рискованно, когда в руке метла».

Единственно что у Куимова нет (во всяком случае, явно, напоказ) непреодолимого стремления к смерти. У Рыжего — сие влечение-предзнаменование гибели, краха проклёвывается отовсюду: «Я перед жизнью в тягостном долгу, и только смерть щедра и молчалива»...

И неудивительно. Такова судьба пророка.

Рыжий, как и Цветаева, — буквально шаг за шагом, день за днём: — неумолимо идёт, подходит к черте, где вселенский «убийца готовит нож».  

Куимов — позитивен. Даже в своей, как оголённый провод, — печали: «Вставай, страдалец вычурный. Пора…» — Качественное прилагательное «вычурный» вмиг уводит строку в иронию.

Рыжий, несомненно, по-ахматовски трагичен. И тем — закончен. У Куимова же — всё, совершенно всё впереди. Тем не менее, если бы меня попросили в двух словах дать определение Куимову. Я бы ответил — это современная реинкарнация Рыжего. [Ну, без излишних завистливых придыханий-намёков.] 

Ведь даже «костлявая» у Куимова позитивна: 

Смерть целует Олесю в темя.////Словно кровь, застывает время.////Перевернутый сумрак вверх дном////Говорит на родном//// ////Языке для неё. В истоме////Растекаются звуки. Кроме,////Льётся смеха бурлящий ручей////Через контур плечей.//// ////Да, Олеся, теперь ты дома.////Чувством дома ты лишь ведома.////И пока темнота холодна,////Ты не будешь одна.

Сравните у Рыжего: 

Где и с кем, и когда это было,////только это не я сочинил:////ты меня никогда не любила,////это я тебя очень любил.//// ////Парк осенний стоит одиноко,////и к разлуке и к смерти готов.////Это что-то задолго до Блока,////это мог сочинить Огарёв.

*

И сколько б он ни лил, ни плакал,//////ты стороною не пройдёшь...////Накинь, мой ангел,////мой макинтош.//// ////Дождь орошает, но и губит,////открой усталый алый рот.////И смерть наступит.////И жизнь пройдёт.

Специально дал два отрывка из Рыжего. Просто у него действительно по-цветаевски много загробных напевов: «Договоримся так: когда умру,// ты крест поставишь над моей могилой». — Сей протуберанец у Марины Ивановны красной чертой пронизывает всё её творческое наследие.

И под конец — кардинальное психологическое попадание. Изображённое как перепевка трёх поэтов.

Куимов:

Чудесная жизнь! Ну, припомни, когда////Октябрь был расписан в такие цвета?////Разнежилось солнце на южном ветру.////Чудесная жизнь! Я сегодня умру.

Рыжий:

Песня лихая звучит надо мной.////Начался, граждане, день трудовой.////Всё, что я знаю, я понял тогда —////нет никого, ничего, никогда.////Где бы я ни был — на чёрном ветру////в чёрном снегу упаду и умру.

Цветаева:

Знаю, умру на заре! На которой из двух,////Вместе с которой из двух — не решить по заказу!////Ах, если б можно, чтоб дважды мой факел потух!////Чтоб на вечерней заре и на утренней сразу!

Куимов:

В бараке пахнет деревом — сосной.////Поговори, похмелие, со мной.////Куда нас занесло, чёрт сломит ногу!////Не рвись, не рвись в обратную дорогу.////Принятие — учиться есть чему.////Вдыхай со мной колымскую чуму.////Как небосвод убийственно расхристан!////Пей из ручья перворождённых истин.

Рыжий: 

Когда бутылку подношу к губам,////чтоб чисто выпить, похмелиться чисто,////я становлюсь похожим на горниста////из гипса, что стояли тут и там////по разным пионерским лагерям,////где по ночам — рассказы про садистов,////куренье, чтенье «Графов Монте-Кристов»...

Цветаева: 

Раз! — опрокинула стакан!////И всё, что жаждало пролиться, —////Вся соль из глаз, вся кровь из ран —////Со скатерти — на половицы.//// ////И — гроба нет! Разлуки — нет!////Стол расколдован, дом разбужен.////Как смерть — на свадебный обед,////Я — жизнь, пришедшая на ужин.

Куимов: 

Совесть, гнетущую как верига?////О, моя молодость! Ты интрига!////Разница времени, фаза сдвига,//// ////Иго разумности! Да, ты драма,////Что развернулась в чертогах храма////Ветоши, праха, иного хлама.//// ////Смерть никогда не приходит поздно.////То не причина для соли слёз, но////Молодость...//// ////Господи,////Как же звёздно!

Умышленно выделил «жирным» «соль из глаз» Цветаевой и куимовскую «соль слёз». Последняя — доносится реминисценцией цветаевской жгучей «соли»: божья кара, поистине, никогда не является поздно. И это «солёное» созвучие через столетие, уважаемые господа, — поверьте, дорогого стоит! 

Потому что стыдились стыда.////Потому что познали плода////Вкус запретный (пусть даже не мы).////Потому что иные псалмы////Распевали. За это привёл////Нас во тьму золотой ореол.//// ////Ничего, кроме разве тоски,////Не предвидится дальше. В тиски////Мы зажаты игрой перспектив////Межпространства. И скорби мотив////Размывает фасады Дворца,////А за ними — фигуру Отца.

Именно такие «зажатые в тиски», — принимающие вместо анальгина цианид. Неусыпные нереализованные, жаждущие действа ребята — журналисты-блогеры-артисты — парятся сейчас в застенках по «политическим» статьям за… Некую куимовскую «Родину в лапах Царя Гороха». — Событийный нерв пойман верно. (Пусть и непроизвольно, как я уже отмечал. Хотя кто знает…)

Автора хочется чуть предостеречь. По-стариковски.

Проскакивают и у него суицидальные нотки… пусть не сильные. Но, как водится, лиха беда начало.

Не перебарщивай, брат, с неизвестной нам, — живым: — внеземной (потусторонней) чёрной материей трагизма: ива́новским «распадом атома». Чтоб невзначай и некстати — не поломать себе неокрепший пока в искусстве хребет. Он тебе ещё пригодится. 

Цвети, моя усталость,////Пей прошлого нектар.////Недолго мне осталось////Последний ждать удар.////Точи свой взгляд паучий////Под потолком в углу.////Ах, неслучайный случай.////Ах, неслучайный слу.