Все записи
12:05  /  13.02.20

1202просмотра

Воблы мне и вятских рыжиков! Ко дню рождения Шаляпина

+T -
Поделиться:

«Я хожу и думаю. Я хожу и думаю — и думаю я о Фёдоре Ивановиче Шаляпине, — писал знаменитый русский писатель Леонид Андреев в 1902 году. — Я вспоминаю его пение, его мощную и стройную фигуру, его непостижимо подвижное, чисто русское лицо — и странные превращения происходят на моих глазах... Из-за добродушно и мягко очерченной физиономии вятского мужика на меня глядит сам Мефистофель со всею колючестью его черт и сатанинского ума, со всей его дьявольской злобой и таинственной недосказанностью. Сам Мефистофель, повторяю я. Не тот зубоскалящий пошляк, что вместе с разочарованным парикмахером зря шатается по театральным подмосткам и скверно поёт под дирижерскую палочку, — нет, настоящий дьявол, от которого веет ужасом. 

…И самой королеве
И фрейлинам ее
От блох не стало мочи,
Не стало и житья. Ха-ха!

И тронуть-то боятся,
Не то чтобы их бить.
А мы, кто стал кусаться,
Тотчас давай — душить!
Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха.
Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха.

 

То есть — «извините, братцы, я, кажется, пошутил насчет какой-то блохи. Да, я пошутил — не выпить ли нам пивка: тут хорошее пиво. Эй, кельнер!» И братцы, недоверчиво косясь, втихомолку разыскивая у незнакомца предательский хвост, давятся пивом, приятно улыбаются, один за другим выскальзывают из погребка и молча у стеночки пробираются домой. И только дома, закрыв ставни и отгородившись от мира тучным телом фрау Маргариты, таинственно, с опаской шепчут ей: “А знаешь, душечка, сегодня я, кажется, видел чёрта”»...

Что ещё сказать? Разве только и нам пошутить вместе с Шаляпиным. Как писал Чехов: «Не понимает человек шутки — пиши пропало! И знаете: это уж ненастоящий ум, будь человек хоть семи пядей во лбу».

*

Однажды к Шаляпину явился певец-любитель и довольно нагло попросил:

— Фёдор Иванович, мне в аренду необходим ваш костюм, в котором вы пели Мефистофеля. Не беспокойтесь, я вам заплачу!

Шаляпин встаёт в театральную позу, набирает в лёгкие воздуха и поёт:

— Блохе кафтан?! Ха-ха-ха-ха-ха!..

*

«А я сегодня кончил читать «Фауста» Гёте. Боже, какая красота! …Следуя хорошим образцам, я и после успехов, достаточных для того, чтобы вскружить голову самому устойчивому молодому человеку, продолжал учиться у кого только мог, и работал, — вспоминал Фёдор Иванович. — Помню, как однажды, при посещении Лувра, когда я из любопытства залюбовался коронными драгоценностями, Мамонтов сказал мне:

— Кукишки, кукишки это, Федя. Не обращайте внимания на кукишки, а посмотрите, как величественен, как прост и как ярок Веронезе».

*

«Даром только птички поют», — говаривал Шаляпин, любивший вообще-то «повыделываться».

— Однажды, — рассказывает Александр Николаевич Вертинский: — мы сидели с Шаляпиным в кабачке после его концерта. Отужинав, Шаляпин взял карандаш и начал рисовать на скатерти. Рисовал он довольно хорошо. Когда мы расплатились и вышли из кабачка, хозяйка догнала нас уже на улице. Не зная, что это Шаляпин, она набросилась на Фёдора Ивановича, крича:

— Вы испортили мою скатерть! Заплатите за неё десять крон!

Шаляпин подумал.

— Хорошо, — сказал он, — я заплачу десять крон. Но скатерть возьму с собой.

Хозяйка принесла скатерть и получила деньги, но, пока мы ждали машину, ей уже объяснили, в чём дело.

— Дура, — сказал ей один из приятелей, — ты бы вставила эту скатерть в раму под стекло и повесила в зале как доказательство того, что у тебя был Шаляпин. И все бы ходили к тебе и смотрели.

Хозяйка вернулась к нам и протянула с извинением десять крон, прося вернуть скатерть обратно.

Шаляпин покачал головой.

— Простите, мадам, — сказал он, — скатерть моя, я купил её у вас. А теперь, если вам угодно её получить обратно… пятьдесят крон!

Хозяйка безмолвно заплатила деньги и взяла скатерть.

*

Из дневника Корнея Чуковского:

«1914 год, 10 февраля.

…На следующий день… приехал Шаляпин, с собачкой и с китайцем Василием. Илья Ефимыч (Репин) взял огромный холст — и пишет его, барина, в лежачем виде… Со своей собачкой Федя очень смешно разговаривал по-турецки: быстро-быстро.

Перед блинами мы катались по заливу, я на подкукелке, он на коньках. Величественно, изящно, как лорд, как Гёте на картине Каульбаха — без усилий, руки на груди — промахал он версты 2 в туманное тёмное море, садясь так же вельможно отдыхать…

Говорит о себе упоённо — сам любуется на себя и наивно себе удивляется:

— Как я благодарен природе. Ведь могла же она создать меня ниже ростом или дать скверную память или впалую грудь — нет, все, все свои силы пригнала к тому, чтобы сделать из меня Шаляпина! 

16 февраля.

…Рассказал о своей собаке, той самой, которую Репин написал у него на коленях, что она одна в гостиную внесла ночной горшок:

— И ещё хвостом машет победоносно, каналья!

Говорил монолог из «Наталки-Полтавки». Первое действие. Напевал: «и шумить, и гудить».

— Одна артистка спросила меня: Ф.И., что такое ранняя урна — в «Евгении Онегине»?

— А это та урна, которая всякому нужна по утрам.

Показывал шаляпистку:

— Ах-ах-ах, Фёдор Иваныч, куда вы поедете? В Самару? Я тоже поеду в Самару… 29-го».

*

Не обходилось без анекдотов.

Сам Шаляпин рассказывал, как однажды за обедом, после рыбы, он налил себе красного вина:

«Врубель сидел рядом… У Мамонтова был обед, ещё Витте тогда был за столом. Он вдруг отнял у меня вино и налил мне белого.

И сказал:

— В Англии вас бы никогда не сделали лордом. Надо уметь есть и пить, а не быть коровой. С вами сидеть неприятно рядом…

Но он был прав, я теперь это только понял. Да, Врубель был барин…»

*

Шаляпин прекрасно травил анекдоты, был весёлым, лукавым и озорным рассказчиком.

По этому поводу К. Чуковский вспоминал в 1919 году:

«…В эту пятницу у нас было во «Всемирной Лит.» заседание — без Тихонова. Все вели себя, как школьники без учителя. Горький вольнее всех. Сидел, сидел — и вдруг засмеялся. — Прошу прощения… ради Бога извините… господа… (и опять засмеялся) я ни об ком из вас… это не имеет никакого отношения… Просто Фёдор Шаляпин вчера вечером рассказал анекдот… ха-ха-ха… Так я весь день смеюсь… Ночью вспомнил и ночью смеялся… Как одна дама в обществе вдруг вежливо сказала: извините, пожалуйста, не сердитесь… я сейчас заржу… и заржала, а за нею и другие… Кто гневно, кто робко… Удивительно это у Шаляпина, чёрт его возьми, вышло…»

*

Однажды Горький в компании слушал пластинку Шаляпина, на которой была «Дубинушка». Он слушал сосредоточенно и задумчиво, как будто что-то вспоминал, а потом покачал головой и сказал:

— Чудесно!.. Никто другой так бы не спел. А всё-таки, когда он поёт: «Разовьём мы берёзку, разовьём мы кудряву», — то это уже из девичьей песни, а не из бурлацкой. Я говорил Фёдору — дескать, помилуй, что такое ты поёшь? А он только посмеивается: что же, мол, делать, если слов не хватает?

*

И. Ф. Стравинский отмечал:

«Человек большого музыкального и артистического таланта, Шаляпин, когда он бывал в форме, поистине поражал. Сильнейшее впечатление он производил на меня в «Псковитянке», но Римский не соглашался:

— Что мне делать? Я автор, а он не обращает никакого внимания на то, что я говорю.

Характерные для Шаляпина плохие черты проявлялись, когда он слишком часто выступал в одной роли, например, в «Борисе», где с каждым спектаклем он всё более и более лицедействовал».

Шаляпин писал, как бы споря, отвечая Стравинскому:

«Само понятие о пределе в искусстве мне кажется абсурдным. В минуты величайшего торжества в такой даже роли, как «Борис Годунов», я чувствую себя только на пороге каких-то таинственных и недостижимых покоев. Какой длинный, какой долгий путь! Я никогда не бываю на сцене один. На сцене два Шаляпина. Один играет, другой контролирует».

*

Из воспоминаний дочери Шаляпина Ирины Фёдоровны:

«В 1924 году мы всей семёй поехали в Париж на свидание к отцу, который гастролировал во Франции…

Сели ужинать… отец вдруг сказал:

— До чего же мне надоели все эти деликатесы и разные «пти-фуры». Поел бы я сейчас хороших щей с грудинкой, воблы и вятских рыжиков, а потом попил бы чаю с молоком; вот кабы сейчас стояла на столе крынка с красноватым топлёным молоком и эдакой, знаете ли, коричневой корочкой, и непременно бы разливать молоко деревянной ложкой!..» 

Увы, этим прекраснодушным мечтам о Родине, связанных с воспоминаниями исконно-суконного, плоть от плоти сына земли русской из чрева её, глубинки расейской: — о простых, непритязательных детских радостях не суждено будет сбыться.

*

Сергей Коненков вспоминает.

…в трудном 1922 году ко мне на Пресню, на ужин с жареными зайцами (невиданная диковинка по тем временам!) был приглашён Фёдор Иванович Шаляпин.

…Шаляпин очень запаздывал, и за ужин сели, не дождавшись его. Когда от зайцев остались одни косточки, появился Фёдор Иванович. Он с комическим сожалением посмотрел на ворох костей и с шутливой грустью сказал:

— Братцы, это же не зайцы, а мечта о зайцах.

Всё же кое-что собрали, и пиршество продолжалось уже с Шаляпиным. Впопыхах спирт налили в бутылки из-под керосина. Шаляпин выпил стаканчик и сказал вопросительно:

— Керосином попахивает. Не сгорим?

И вдруг мощный хор голосов, будто сговорившись, закричал:

— Фёдор Иванович, «Дубинушку»!

Когда он запел, мы все подхватили. Было необычайное волнение и воодушевление. Радовались, кричали:

— Ура, Шаляпин! Ура, Фёдор Иванович!

А «управитель» дома дядя Григорий Карасёв пришёл в полный восторг и, легши у ног Фёдора Ивановича, тоже кричал «ура» и со слезой в голосе признавался:

— Ну вот, теперь я видел и слышал поистине великого артиста. Спасибо, Фёдор Иванович, никогда вас не забуду!

*

В хорошей компании Шаляпин любил вспоминать один забавный случай, произошедший в Милане в 1901 году.

После благотворительного концерта с участием Шаляпина группа актёров поехала в один из русских кабачков. В нём выступал хор балалаечников в шёлковых косоворотках. Под стук ножей, вилок и гул общего разговора солист затянул: «Степь да степь кругом…» Фёдор Иванович стал тихонько подпевать.

Тогда кто-то из соседнего стола возмутился:

— Не мешайте петь! Безобразие! Не умеете себя вести!

Ревнителю хорошего тона шепнули что-то, он поперхнулся и сконфуженно замолчал. Но ещё больше был смущён Шаляпин. Впервые в жизни его попросили перестать петь. 

Я здесь в Милане — страус в клетке
(В Милане страусы так редки);
Милан сбирается смотреть,
Как русский страус будет петь,
И я пою, и звуки тают,
Но в воздух чепчики отнюдь
Здесь, как в России, не бросают.

Автоэпиграмма Шаляпина на свою первую зарубежную гастроль.

*

Спустя годы Шаляпин опять оказался на волжской пристани.

Его воспоминания были совсем другими:

«Странствуя с концертами, я приехал однажды в Самару, где публика ещё на пароходе, ещё, так сказать, авансом встретила меня весьма благожелательно и даже с трогательным радушием».

Таскать мешки более не было необходимости. Впрочем, не обошлось и без конфуза. Пробравшийся на торжество корреспондент «Волжского слова» задал, казалось бы, вполне естественный вопрос о гонорарах.

На что Шаляпин разразился отповедью:

— Говорят, я много получаю. Да, много! Но кому какое до этого дело? Это чисто русская замашка — считать в чужом кармане… 

В связи с этим «денежным вопросом» Шаляпин рассказывал такой случай.

Один миллиардер пригласил Фёдора Ивановича выступить на шикарном званом вечере и спросил о гонораре.

— Тысяча долларов, — был ответ певца.

— Хорошо, вы получите свою тысячу, но с условием, что только выступите со своим номером и не останетесь среди гостей.

— Вам надо было сразу сказать об этом, — усмехнулся Шаляпин. — Если мне не нужно оставаться с вашими гостями, я спою и за пятьсот долларов.

*

Шаляпин всегда возмущался людьми, которые считают труд артиста лёгким.

— Они напоминают мне, — говорил певец, — одного извозчика, который как-то вёз меня по Москве:

— А ты, барин, чем занимаешься? — спрашивает кучер.

— Да вот пою.

— Я не про то. Я спрашиваю, чего работаешь? Петь — это мы все поём. И я пою, когда скучно станет. Я спрашиваю — ты чего делаешь?

*

«Никакая работа не может быть плодотворной, если в её основе не лежит какой-нибудь идеальный принцип. В основу моей работы над собой я положил борьбу с этими мамонтовскими «кукишками» — с пустым блеском, заменяющим внутреннюю яркость, с надуманной сложностью, убивающей прекрасную простоту, с ходульной эффектностью, уродующей величие… Можно по-разному понимать, что такое красота. Каждый может иметь на этот счёт своё особое мнение. Но о том, что такое правда чувства, спорить нельзя. Она очевидна и осязаема. Двух правд чувств не бывает. Единственным правильным путём к красоте я поэтому признал для себя — правду. Только правдивое — прекрасно». Ф. Шаляпин

*

— А что, папа, Мазини вправду был хороший певец? — спросил сын Боря (в будущем замечательный американский художник, иллюстратор «Тайм» в течение 40 лет) после обеда, за которым шёл разговор о знаменитом певце.

Шаляпин вздохнул:

— Мазини, миленький, был не певец. Это вот я, ваш отец, — певец, а Мазини был ангел.

Шаляпин закрыл глаза и откинулся на спинку кресла.

— Простой русский певец до мозга костей, — повторил он, вспомнив вдруг речку Белую и пароход, увозящий его из Казани в Уфу к новому, неясному в непроглядном тумане артистическому будущему. Как ослепительно великому, блестящему. Так и трагически печальному, эмигрантскому, оплёванному под конец жизни горячо любимой родиной.

Представив мужичков-крестьян, галдящих с берега:

— Лико, ребята, каков выродок, барин-от!

«Барин!» — с горчинкой думал тогда Шаляпин, с двумя рублями в кармане…