Все записи
10:42  /  20.02.20

268просмотров

Гиперболоид инженера Гарина. Ко дню рождения

+T -
Поделиться:

20 февраля 1852 года родился Николай Георгиевич Гарин-Михайловский 

Из цикла: "Забытые имена русской словесности"

1895 год. Михайловский — инициатор, идеолог, организатор и главный строитель ответвления Самаро-Златоустовской железной дороги «Кротовка-Сергиевск»: на Сергиевские северные воды. (Самарская губерния.)

В России было применено тогда, с подачи нашего героя, интереснейшее с инженерной точки зрения новшество, — инновация, как бы сейчас произнесли: — дешёвая узкоколейка.

Эта немаловажная для Империи стройка сопряжена со множеством различных анекдотов, связанных с начальником проекта. Не чуравшегося жизненных коллизий. К тому же впервые ставшим руководителем столь крупного масштаба. 

Как-то понадобился ему локомотив — причём особенной конструкции… 

Михайловский заявил в Министерство путей сообщения об экстренной нужде приобретения локомотива в Германии.

Бывший железнодорожный министр, в тот момент министр финансов С. Витте, крайне обеспокоенный пополнением госказны путём использования внутренних резервов, ответил Михайловскому отрицательно. Предложив заказать машину в Сормове либо на коломенских заводах: экономика должна быть экономной, как говорится.

Хитрец Гарин-Михайловский, информированный о сверхвыгодном 10-летнем германском контракте, недавно заключённом Витте (мол, сам-то каков!), то ли из обиды, то ли от собственной предубеждённости против министра — путём неимоверно сложных и достаточно смелых (пошёл наперекор!) ухищрений купил требуемый агрегат за границей. Мало того, контрабандно пригнал его в Самару! Это сохранило ему как подрядчику несколько тысяч денег и несколько недель форы к сдаче объекта, — что несравненно дороже, чем деньги.

Блестяще исполнив подряд, вскорости он по-юношески восторженно хвастался не сэкономленными временем и средствами, — а именно тем, что исхитрился пригнать локомотив контрабандой.

Сей подвиг вызван не столько силою деловой необходимости, — заключает в воспоминаниях Горький, — сколько желанием преодолеть поставленное препятствие. И даже проще: желанием созорничать, высунув по-хулигански язык. Показать фигу в кармане министру Витте!

Как во всяком талантливом русском человеке — склонность к шаловливости, проказливость — очень заметны в характере «весёлого праведника» Михайловского. 

Часы 

Добр Гарин тоже был специфически… 

Деньги разбрасывал как Паратов в «Бесприданнице» — так, будто они его отягощали. И он брезговал разноцветными бумажками, — на которые праздный люд обменивает свои силы, бесценные время, жильё, порою жизнь.

Первым браком Гарин женат на богатой женщине — дочери генерала Черевина — личного друга Александра III. Её миллионное состояние свежеиспечённый супруг в краткий срок истратил на сельскохозяйственные опыты. И в период 1890-х гг. жил в основном частным заработком.

Принимая жизнь непосредственно, по-детски — ну, истинно как праздник! — он бессознательно заботился, чтоб и окружающие подобным образом воспринимали жизнь: весело и беззаботно.

Жил широко, угощая алчущую барских яств публику изысканными завтраками и обедами, дорогим вином. Сам ел и пил так мало, что нельзя было понять: чем же питается его неукротимая энергия — святым духом, может?

Кроме всего обожал делать подарки. Неизменно делал приятное людям. Но не для того, чтобы расположить их в свою пользу, а просто из приязни. Из-за врождённой какой-то любви — к Вселенной, Всевышнему, человечеству, к родной земле. К Государю наконец.

Расположения же он легко достигал одним беспрецедентным обаянием, талантливостию и динамичностью. Ну и юмором конечно. 

Однажды утром в редакцию «Самарской газеты» ввалился извозчик — ещё трезвый и адекватный.

И, немного заикаясь, выдал:

— В-вам часы привезли и-и-из Сызрани.

Никаких посылок редакция не заказывала. Извозчика выпроводили вон. Он ушёл. Побормотал с кем-то за дверью.

И снова явился:

— Еврей г-говорит, вам ч-ч-часы.

— Позови! — нервно ответили вечно занятые репортёры.

Вошёл старенький еврей в стареньком пальто и невероятной формы шляпе. Недоверчиво осмотрел задымлённое куревом помещение и положил на трюмо листок отрывного календаря. На котором неразборчивым почерком Гарина было накарябано: «Пешкову-Горькому» и ещё что-то каракулями.

 — Это вам дал инженер Гарин? — спросил Горький.

— А я знаю? — ответил еврей. — Я же не спрашиваю, как зовут клиента. Или вот вас например. Хитро прищурился: — Есть другой Пешков-Горький — нет?

— Нет. Покажите часы.

Пожав плечами, еврей ушёл. Вернулся с извозчиком и громоздким, но не слишком тяжёлым ящиком.

— Распишите на записку, дескать, получили.

— Это что такое? — осведомился Горький, устало кивая на ящик.

— Вы знаете: часы, — равнодушно сказал еврей.

— Ч-ч-часы, — похмельно скривился извозчик.

— Стенные?

— Ну да. Десять часов или даже более.

— Десять штук часов?

— Пусть будет штук.

Горький не выдержал:

— Ну подумайте, кто ж едет из Самары в Сызрань покупать часы? Форменный идиотизм!

Еврей, смаявшись с длинной дороги, осерчал:

— А какое мне дело думать? Мне сказали: сделай! И я сделал. «Самарская газета»? Верно. Пешков-Горьков? И это верно. Распишитесь на записку. Что вы от меня хотите-то?! 

А произошла следующая история… 

Николай Георгиевич гулял по берегу великолепной Волги — на закате солнца — в Сызрани. Настроение было более чем благостное, — впрочем, посещавшее «весёлого праведника» часто.

И вот на нескладной кочерыжке он увидал мальчика-еврея, удившего рыбу.

«И всё, знаете, батенька, удивительно неудачно, — позже рассказывал он, — ерши клюют жадно. Но из трёх два срываются. Почему? Да потому что ловил он не на крючок, а на медную булавку!» — что ввергло Михайловского в приступ умилённого благодушия и жалости.

Разумеется, пацан оказался красавцем и необыкновенного ума. И уже изведавший горечь жизни. (Ведь видишь всегда то, что сильно хочешь видеть, как водится.)

Человек, — далёкий, в общем-то, от наивности, — Гарин нередко встречал людей с «необыкновенными» умом и внешностью. Просто хотелось — вот и получалось. И виделось. И неслучайно…

Разговорившись, Гарин выяснил, что одиннадцатилетний сорванец живёт у деда. Он и дед — кажется, единственные евреи в городе.

Магазин у опекуна скверный. Старик чинит горелки ламп, притирает самоварные краны. Пыль, грязь, нищета. Убогость.

Тут же впав в припадок сентиментальности, Гарин взял и выкупил весь нехитрый дедов товар: все часы, отремонтированные и нет, имеющиеся в доме. А мальчишке дал денег — просто так. И отвалил ещё стопку книг в подарок.

После чего старый еврей и появился на пороге самарской редакции с удачно проданной поклажей. И вполне тверёзым покамест извозчиком.

А поскольку настенные часы, — пусть и недурные, антикварные, с изразцами, — журналистам девать было некуда, Гарин-Михайловский взял и роздал их рабочим на строящейся железнодорожной ветке: свои люди, сочтёмся!

От чего по окрестностям долго ещё роились слухи о свалившихся с неба раритетах. Которые осчастливленные работяги ринулись распродавать-разменивать по скупкам да ломбардам. Пропивать по закусочным да трактирам.

Тем более что министр финансов организовал намедни при государстве винную монополию. Что стало, — наряду с повышением качества(!) алкоголя, — наиважнейшим источником насыщения бюджета для уверенного технократического вхождения Империи в XX в. Век — в полном смысле слова индустриализованный Сергеем Юльевичем Витте.

Чудесным образом не заметившим «преступной» операции инженера Гарина с пригнанным из-за границы гиперболоидом — иностранной контрабанды. А точнее, спустившим с рук «весёлому праведнику» его далеко и далеко не безопасное предприятие с локомотивом. 

Царь 

Гарин-Михайловский считался в кругу друзей-литераторов, посвящённых коллег-технарей прекрасным рассказчиком и документалистом!..

Филологи особенно подчёркивают период конца 1890 годов — Северокорейскую, дальневосточную экспедицию (всего по Корее и Маньчжурии пройдено около 1600 км) и далее кругосветку: Япония, Китай, США, Европа…

На основе полугодовых почти путешественнических дневников собрана целая книга. Публиковавшаяся в виде разрозненных очерков под объединённым названием «Карандашом с натуры» в журнале «Мир Божий» за 1899 год.

В странствиях сохранено и зафиксировано множество корейских сказок. Впервые изданных, — вместе с отдельным изданием книги о путешествии, — в 1903 г.

Дневники Михайловского стали самой внушительной лептой в корейскую фольклористику: ранее выпущены лишь 2 сказки на русском и 7 на английском языках.

Во введении Михайловский утверждает, что субъективизм в его текстах минимален: «Я быстро, фраза за фразой, записывал со слов переводчика, стараясь сохранить простоту речи, никогда не прибавляя ничего своего». — Хотя Гарин не был бы Гариным, если бы фактурно не поработал над материалом. Оттого творческая перелицовка этимологически ощутима.

В конце круиза Г.-Михайловский настолько пропитался корейским духом, что и сам мог выступить в роли буддистского сказочника. И выступал, поражая слушателей красочностью повествования.

Слухи о необычайных впечатлениях от кругосветки докатились аж… до Государя. И Михайловский был приглашён в Аничков дворец. Николай Второй пожелал выслушать его историю межконтинентальных поездок и изысканий.

Добавлю, что точной даты визита в архивах не установлено. Посему позволю себе предположить примерно январь — февраль 1901 года. Почему, поймёте чуть позже…

Итак, Николай Георгиевич шёл во дворец, волнительно подтянувшись и порядочно робея. Подумать только, личный диалог с царём ста тридцати миллионов населения! «Это не совсем обыкновенное знакомство», — отмечал он впоследствии. Не каждому в жизни удаётся посидеть почаёвничать в царских палатах.

Невольно мечталось: человек подобного уровня должен что-то значить, должен импонировать. Он обязательно скажет что-то сверх общих сведений: неведомое, непознанное.

И вдруг…

Сидит симпатичный пехотный офицер. Курит, мило улыбается, изредка ставит вопросы. Но всё не о том, что надлежит интересовать самодержца, в царствование коего построен без преувеличения великий Сибирский путь! — и Россия выезжает на берега Тихого океана. Где её встречают отнюдь не партнёры и — нерадостно. Без праздничных букетов цветов и ликующе летящих кверху чепчиков.

Михайловский, отражая в заметках тот знаменательный поход, — с чьих слов я его и воспроизвожу: — будто обрисовывает портрет императора Николая II кисти Валентина Серова. Который создавался приблизительно в то же время, в начале зимы 1901-го.

Живописец так и изобразит царя, по-гарински: небольшим поясным портретом сидящего человека в простой одежде без каких-либо регалий. Вылитого флегматично-провинциального капитана, сошедшего со страниц повести Куприна. 

Зачем же позвал к себе Михайловского царь?.. 

Не исключено, — подверженный веяниям мистицизма, — государь исподволь что-то почувствовал в Михайловском и захотел посредством беседы с инженером-путешественником проверить свои предположения? — нам неведомо…

Но ведь согласитесь, не совсем похоже, что Николай II вызвал писателя, чтобы спросить невинное: «Чтут ли нас корейцы?» — на что Гарин невпопад ответит вопросом на вопрос: «Вы кого подразумеваете?» — начисто забыв об адъютантском предупреждении ни в коем разе не спрашивать, только отвечать!

Но ведь как же не спросить, — рассуждал Гарин в дальнейшем, — ежели сам царь(!) спрашивает, причём и скупо, и глупо, и безвкусно. А его дамы — вовсе молчат: воды в рот набрали. Надутые, словно гусыни.

Старая царица удивлённо поднимала то одну, то другую бровь. Молодая, рядом с ней, — ровно компаньонка, — сидела в застывшей позе с каменными глазами, с обиженным лицом. Напоминая визитёру одну девицу, прожившую до 34 лет и обидевшуюся на природу за то, что та навязала женщине обязанность иметь детей. А — ни детей, ни даже простенького романа у девицы, к сожалению, не случилось. И сходство царицы с нею очень как-то мешало, стесняло гостя. И было ему страшно тоскливо и скучно на странном том приёме.

— Это провинциалы!! — недоумённо пожимая плечами, восклицал Гарин, делясь с друзьями ошеломлением о высоком том визите.

Через неделю Г.-М. официально известили, мол, царь вручил ему орден («кажется, Владимира», — предположил Горький). Но награды Гарин не получал.

Потому что вскоре его административно выперли из Петербурга. За то, что вместе с прочими литераторами подписал протест против избиения студентов и сочувствовавшей им публики у Казанского собора. А поскольку подавление демонстрации свершилось в марте 1901, вот я и подумал, что собственно визит Гарина к государю произошёл где-то чуть ранее означенного времени.

Над Гариным смеялись:

— Э-эх! Ускользнул орден-то, Николай Георгиевич?!

— Чёрт бы их всех подрал! — возмущался он. — У меня тут серьёзный гешефт, и вот — надо ехать. Нет, сообразите, нелепейшая ситуация! Ты нам не нравишься — поэтому не живи и не работай в столице. (Выслан и отдан под надзор полиции, — авт.) Но ведь в ином-то городе я останусь таким же, каков есть!

В том-то и суть, в том-то и суть… — глубокомысленно заключу я бесхитростную историю про замечательного человека, инженера и писателя, истого государственника и патриота Н. Г. Гарина-Михайловского. И повторюсь, что бытие наше земное ничем не прощено и не искуплено, кроме воли нашей быть такими, каковы мы есть на самом деле… А праведниками прошли мы жизнь или нет — решать, увы, не нам.

Теги: история