Все записи
10:27  /  12.03.20

276просмотров

Сдаю города по первому требованию. К 95-летию со дня смерти Аверченко

+T -
Поделиться:

95 лет назад, 12 марта 1925 года умер русский писатель, сатирик, драматург и театральный критик, редактор журналов "Сатирикон" и "Новый Сатирикон" А.Т. Аверченко, юмором пытавшийся разбудить Россию.

«Меня надо отправить в сумасшедший дом… Плачьте, русские!»

Интерпретатор классических греческих песен: «Верная Пенелопа ждала его, коротая время со своими женихами. История эта кончилась трагически: Одиссей вернулся». Непревзойдённый мастер великолепной аллюзии на толстовские аллюзии: «Забавная скотина — человек. Весёлая скотина». Провидец будущих национальных перипетий: «Отдадим Украину, а потом будем её снова отнимать. Отнявши, снова отдадим, а отдавши, снова будем отнимать». Глашатай непреходящих ценностей: «Мошенник — математика, повинующаяся известным законам, дурак — лотерея, которая никаким законам и системам не повинуется». Знаток вечных семейных тем: «Муж может изменять жене сколько угодно и всё-таки будет оставаться таким же любящим, нежным и ревнивым мужем, каким он был до измены». Певец духовных истин: «Мы все жалки и мелки перед лицом Бога... Ни одному из нас не удалось проникнуть в лабиринт запутанных путей человеческих, никто даже сотой части клубка не распутал». Винный, точнее, винно-водочный гурман наконец: «Мы облобызались, и это дало мне категоричную возможность определить, что излюбленный напиток посетителя — доппель-кюммель».

«Сейчас русский человек ещё спит… Спит, горемыка, тяжким похмельным сном. Но скоро откроет заплывшие глаза, потянется и, узрев в кривом зеркале мятое, заспанное, распухшее лицо — истошным голосом заорёт: «Человек! Бутылку сельтерской! Послушай, братец, где это я?» Аверченко 

«Стоял сломанный стул и рядом с ним часы с остановившимся маятником, к которому паук уже приладил паутину. Тут же лежала куча исписанных мелких бумажек, накрытых мраморным позеленевшим прессом с яичком наверху, какая-то старинная книга в кожаном переплёте, лимон, весь высохший, ростом не более лесного ореха, отломленная ручка кресел, кусочек сургуча, кусочек тряпки, два пера, запачканные чернилами, зубочистка, совершенно пожелтевшая…» Гоголь. 

Аверченко, — один из первых беглых «безродных», — всё своё обширное творчество элиминировал в некий единый глобальный интертекст. Некий отечественный хронотоп «утраченного прошлого» — пространственно-временной континуум. Оживающий, разворачивающийся средь никчемных мёртвых «сокровищ», разбросанных в гостиной Плюшкина.

Сравните с вышеприведённым гоголевским отрывком несколько фраз из рассказа А.Т. «Усадьба и городская квартира»: «голые стены с оторванными кое-где обоями», «выбитое окно», «сырой ветерок», «обрывки верёвок, окурки, какие-то рваные бумажки», «поломанный, продавленный стул», «десятки опорожненных бутылок, огрызков засохшей колбасы».

Это и есть хронотопы, интенсивно соединяющие целенаправленно взаимодействующие меж собой культурно-религиозные, одномоментно сугубо обыденные, повседневные детали; художественно выявляя маркеры тривиальной неприкрытой жизни — «русскости». Изнанку, истинность скромного бытия и чаяний народа: «каменные, прочно сложенные, почерневшие от столетий ворота», «объятия, троекратные поцелуи, по русскому обычаю», «пухлая, как пуховая перина, кулебяка», «золотой хлеб»…

Что-то наподобие пересечения траекторий личностного роста с «мировыми линиями общественного развития» физиолога А. Ухтомского. Траекторий, подхваченных затем М. Бахтиным в виде закономерной связи пространственно-временных координат. В коих аверченковский эмигрант, находясь в городишке Константинополе, контрастно существует в ином, «совершенно пожелтевшем» плюшкинском измерении: там непонятно откуда возьмут да высунутся кусок деревянной лопаты и старая отодранная подошва сапога.

Отсюда — фантасмагоричность. Иногда — алогизм. Смена модальностей. Где вполне по-хлестаковски сталкиваются различные бахтинско-аверченковские хронотопы, — безнадёжно абсурдистские. Трёх-, четырёхмерно организующие, оцифровывающие повествование.

«Быть может, это только пишется “Аркадий Аверченко”, а читать надлежит “Фридрих Ницше”?» — спрашивает К. Чуковский, усматривая в дореволюционном творчестве А.Т. «гордую ненависть» к средним, стёртым, серым персонажам. К обывательщине, толпе. Смердяковщинке.

Отнюдь.

Люди просто больны, считал Аверченко. Они заразились пошлостью и глупостью. И добрый незлобный смех способен излечить их: «Рассказы для выздоравливающих» (1912), «О хороших, в сущности, людях» (1914), «Позолоченные пилюли» (1916), — названия книг говорили сами за себя. В них не было собственно ненависти. Но соглашусь, заметны её истоки, зачатки гневного сарказма послереволюционного, непримиримого к большевистской «нечисти» Аверченко: «Я люблю людей. Я готов их всех обнять. Обнять и крепко прижать к себе. Так прижать, чтобы они больше не пикнули. Отчего я писатель? Отчего я не холера? Я бы знал тогда, кому следует захворать». 

Начало XX в. Яркий настенный плакат, обернувшийся… фикцией, тленом. Гневом.

В сотый раз обращаюсь к этому, по Аннинскому: «шлагбауму веков». К этой системообразующей грани меж безвозвратной архаикой прошлого и неизведанным техногенным, обязательно и неизменно прекрасным завтра.

Неизведанным, одновременно предсказуемым. …Помните, вслед за невероятным изобретением автоматического оружия — пулемёта Максима, — учёные пророчески предрекали естественное и перманентное затухание-окончание годами не иссякающих войн?

Завтра, кем-то видимое въяве. Кем-то заведомо осмеянное, заранее уложенное в прокрустово ложе смыслов, снов, слов. Театрализованное — возвеличенное, приниженное, но…

Никем так до конца и не угаданное. Не понятое. Разве что Лениным, в «шерстяных носках от ревматизма и мягких ковровых туфлях»...

Но даже и Ленина обвёл вокруг пальца не кто иной, как ближайший неподкупный соратник, преданный продолжатель и модификатор светлых мифических воззваний. Уничтожавший учителя и его идеи, — вместе с несгибаемой плеядой первых революционеров, — тою же мукой, коей последние в свою очередь ниспровергали собственных недовольных. Будто афинский реформатор Тесей расправился с хитрым, коварным вершителем судеб Прокрустом: «…а что вы думаете! Действительно, замечательные люди! Такие же, как один из учеников Спасителя мира — тоже был замечательный человек: самого Христа предал».

Комментировать Всего 1 комментарий

Только отметился в комментарии у С.Мурашова, упомянув к слову фразу Аверченко - «Я хочу славы, как пьяница водки!»...:) , а злободевнейший пост  ваш к 95-летию сатирика уже покидает Ленту. Набрав чуть больше сотни визитёров. Жаль. Ведь в эссе  множество контекстов.

Взять хотя бы рассказ "Слепцы", где Аверченко на какое-то время становится правителем страны и издает закон – «Об охране слепцов», переходящих улицу. Согласно этому закону полицейский обязан взять слепца за руку и провести через дорогу, чтобы его не сшибли машины. Но дело кончается тем, что слепца зверски избивает полицейский. Оказывается, он делает это в соответствии с новым законом, который, пройдя путь от правителя до городового, стал звучать так: «Всякого замеченного на улице слепца хватать за шиворот и тащить в участок, награждая по дороге пинками и колотушками»... При полицейских порядках любая реформа, по мысли писателя, превращается в свинство."

Аллюзии прямые в связи с изменениями конституции по воле Думы и народа...

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов, Игорь Попов