Все записи
10:10  /  20.03.20

182просмотра

Век грандиозных обещаний и надежд. К 115-летию Веры Пановой

+T -
Поделиться:

Посредине поля эти фонари, у братских могил. …из другого мира светят они. В.Панова

«Дело не в моде, которая прошла, хотя существуют «модные» книги и «престижные» темы, и не в благодарности читателя, и даже не в том, что каждое время выдвигает свои проблемы и каждое следующее поколение — и литераторов и читателей — ждут от сиюминутного художественного процесса постановки своих вопросов. Каждая тема, любая новая образность, своя эстетика, новый взгляд на действительность имеют своего первооткрывателя; это вовсе не обязательно самая сильная книга в ряду последующих, о ней забывают, читая следующие, более совершенные... Но Панова — первая!». Д. Тевекелян 

Мы беседовали с классиком отечественной
литературы — Пановой.
«Конечно, — говорю, — я против антисемитизма.
Но ключевые позиции в русском государстве
должны занимать русские люди».
«Дорогой мой, — сказала Вера Федоровна, — это
и есть антисемитизм. То, что вы
сказали, — это и есть антисемитизм. Ибо
ключевые позиции в русском государстве должны
занимать НОРМАЛЬНЫЕ люди...».
С. Довлатов, «Ремесло»
 

Да, один из столпов соцреализма. Да, лауреат 3-х Сталинских премий. Но…

Человек исконно православного вероисповедания, лучшей своей книгой считающий историю духовных подвигов древней Руси «Лики на заре»: княгиня, мудрая «великанша» Ольга; устроитель Киево-Печёрской лавры Феодосий; деспотичный Феодорец Белый Клобучок; отец Иоанна Грозного Василий III; скрупулёзно прорисованные подробности костюмов, вещей, манер...

Рано потеряв отца, с 14-ти лет начавшая зарабатывать на хлеб насущный, сызмала, с младых ногтей поклявшаяся «внушать людям хорошие чувства»: «…чувства мои были чрезвычайно прямолинейны. Я либо любила, и тогда в человеке мне всё нравилось, либо не любила, тогда мне с человеком было тягостно».

Девочка, девушка, твёрдо уверенная в том, что собственно счастье и благополучие отныне и навсегда будут зависеть только и исключительно от результатов творчества: «Как это случится, я не умела предугадать, но знала, что это будет, и будет через литературный успех, не иначе». — Всё произошло именно так, как предрекалось в далёкой юности. Не догадываясь, естественно, чего ей придётся испытать во имя осуществления мечты.

Мало того, В.Ф. определённо создала уникальную самобытную эстетику — некое личностное понимание, непредвзятую оценку существования социума в заданных рамках. Понимание, смело идущее в чеховском фарватере новаторских традиций, неповторимое к нему отношение. Философию, критический метод. Стиль. 

«…По радио начинают передавать «Песенку американских бомбардировщиков», которую я очень люблю и которую Вы презрительно обозвали занудой. Люблю джаз и такие славные слова: «Бак пробит, хвост горит, и машина летит на честном слове и на одном крыле». Может быть, мне потому нравится, что я столько раз сама летала на честном слове и на одном крыле…» Из писем Пановой к С. Разумовской 

Между делом добавлю: в английском варианте поётся «на одном крыле и на молитве» — «on a wing and a prayer». В общем, понятно, почему советским переводчикам текста Болотину и Сикорской пришлось немного переиначить. Не беда.

Вместе с Верой Фёдоровной мелодию «бомбардировщиков» напевал и слушал (в утёсовской обработке) весь военный и послевоенный СССР от мала до велика. 

«…Между прочим, у нас тогда не было паровозов, все ломаные, старые, и американцы нам предлагали сто новых паровозов, а мы им чтоб отдали решётку Летнего сада», — ведут неспешную беседу о поре гражданской войны «трое мальчишек» из одноимённого рассказа Пановой.

Сто лет прошло… Неугомонные американцы по-прежнему втюхивают устаревшие «бомбардировщики» и «паровозики» взамен прибыльного благорасположения начинающих демократий. Невзирая на подозрительно апокрифичные метаморфозы приоритетов и приобретаемых демократиями новых кумиров.

Россия же, в свою очередь, невзирая на санкционные западные списки и катастрофическое ухудшение, как проникновенно вещали в СССР, «международного положения» (шёпотом), готовится к президентским выборам-2024. Через месяц с лишним — к очередному майскому торжеству 75-летия Победы в Великой Отечественной: самому громкому, большому национальному празднику. Что никоим разом не подлежит сомнению ни под каким санкционно-вирусным соусом.

А мы, уважаемые товарищи, друзья-читатели, вспоминаем, как сказал Довлатов, классика советской литературы, дорогую Веру Фёдоровну Панову, вдохновителя и учителя многих ныне здравствующих творцов, писателей и людей искусства. Дай бог Вам здоровья, веры и терпения на долгие годы. 

Будучи абсолютно советским человеком по духу, пролетарской крови и мысли, впитанными в эпоху революции, гражданской, НЭПа и 2-х мировых войн. Заставшая старую Россию с чеховской тогдашней серенькой жизнью, описанной Куприным и Горьким, она издетства пропиталась многосложным, кипучим смешением «племён, наречий, состояний». Вобрав и воплотив потом в поэтике образов донскую печенегскую ширь степей — и тонкую, тончайшую урбанистику многолюдно-староукладческого Ростова-остроумца: «…портной принимает всевозможную починку. Тут же продаётся мусорный ящик». Равно революционного Ростова-бойца, Ростова-страдальца, не раз переходившего из рук в руки — от красных к белым и наоборот — в бушующих 20-х. 

Эх-ма, эх-ма,
веселись, душа моя:
четверых зарезал я —
отсидел четыре дня.

«Моё и только моё»
 

Что, под непререкаемым воздействием Булгакова и Бабеля, Фадеева и Шолохова выплеснулось в первых же оперативно-журналистских опытах конца двадцатых — начала тридцатых годов: изощрённо-тонких, острых антимещанских газетных фельетонах, заметках, очерках — под звучным псевдонимом В. Вельтман, под могутными лучами солнца коммунистической утопии.

Первые неуверенные беллетристические попытки в детской литературе, корреспондентские мытарства соцпозитивизма (ж. «Костёр», «Горн», г-та «Ленинские внучата») впоследствии обернулись «лучшими страницами её зрелой прозы, посвящённой подросткам и детям» (А. Нинов). С неодолимой свежестью юношеской, молодёжной нефальшивой лексики, с великолепно-шедевральными находками. Такими как дневник Серёжи Борташевича из «Времён года»: «Цимлянское море войдёт в контакт с луной»; «непонятно также, как может медведь воздействовать с религиозной стороны»…

Далее — репрессия мужа по делу Кирова («…я не знаю, где твоя могила. Я не знаю, как ты кончил свои дни…»). Предвоенная Украина, частые поездки в Москву за синей птицей удачи. Фортуна же улыбнулась ей в драматургии — победы в республиканском, всесоюзном конкурсах.

1941 год застал Панову под Ленинградом, в Пушкине. К осени превратившемся в руины. (Там же, в Пушкине, в тот момент умирал от голодной смерти великий фантаст Александр Беляев, глядя на построенную фрицами во дворе виселицу, заканчивая «Ариэля».)

Из оккупационного Ленинграда — через Эстонию — бегство с дочерью на Полтавщину, к семье, двум пацанам-малолеткам. Под «новый порядок» фашистов. Чтобы избежать отправки в Германию, приходилось скрываться в лесах.

Эти незамысловатые строки — предыдущий абзац, — вобравший в себя тяжелейшие годы скитаний в оккупации, художественно воплотились в крупных послевоенных произведениях: повести «Спутники» (о повседневной рутине санитарного поезда); романе «Кружилиха» (предвестнике советского производственного романа) и пьесе «Метелица» (черновое название «Пленные», об оккупационной Нарве 1943-го). «Спутники» и «Кружилиха» необычайно быстро и по праву отмечены госпремиями. Что принесло автору заслуженную всесоюзную известность.

«…Я вплотную соприкоснулась с миром, до тех пор мне незнакомым, оказавшимся странно созвучным мне и давшим могучий толчок моей застоявшейся работе. В хаосе рассказов, песен, слёз зарождалась книга о подвиге любви и милосердии», — замечает В.Ф. насчёт задумки «Спутников». И далее, с восторгом от ощущения необычайного состояния всепоглощающего везенья-счастья (писатели поймут!): «…Я себя не узнаю в этой вещи. У меня новый голос. Я позволяю себе всё, что хочу. А хочу я ужасно много! Я резвлюсь в этой повести, как жеребёнок на лугу, — что мне и не пристало бы: пять дней назад мне исполнилось, слава богу, 40 лет». Шёл 1945…

В 1946-м Вера Фёдоровна возвращается из уральской эвакуации в Ленинград, с которым связана вся её творческая дальнейшая жизнь. Публикуется в «Знамени», «Новом мире».

Значимые произведения 50-х гг. «Времена года» и «Сентиментальный роман», напечатанные в «Новом мире», злободневно пытаются решить неумирающие проблемы отцов и детей, коррумпированной номенклатуры(!); революционной, предвоенной, элегически настроенной молодёжи. По-чеховски ярко и «без агитации» (В. Вишневский) предвосхищая исповедальную прозу шестидесятников.

Одновременно навлекая на себя строгую критику неусыпных литераторов-охранителей, куда ж без них. (Мол, не может советский человек — например, юная Дорофея Куприянова из «Времён года» — мечтать голову сложить за красную юбку с оборками!) Но всевышний берёг её… Я бы произнёс: ограждал от злых нападок её всеобъемлющий живой талант. К сожалению, не сохранив под конец дней здоровья. 

"Я, Панова Вера Фёдоровна, родилась 20 марта 1905 года в Ростове-на-Дону, умерла 20 июня 1967 года, когда меня поразил инсульт, лишивший меня возможности ходить и владеть левой рукой. …несмотря на все усилия любящих близких, превосходных врачей и целой роты людей, помогающих мне в моём бедственном существовании, не могу без посторонней помощи ступить ни шагу…" «Моё и только моё»

Комментировать Всего 1 комментарий

Позволю себе втащить диалог "Панова- Довлатов" в мой пост, Игорь. Уж больно кстати:). И спасибо за прекрасное эссе.

Эту реплику поддерживают: Лариса Гладкова