Все записи
11:08  /  21.03.20

649просмотров

Мы жили тогда на планете другой. Ко дню рождения Вертинского

+T -
Поделиться:

21 марта 1889 года родился русский советский эстрадный артист, киноактёр, композитор, поэт и певец, кумир эстрады первой половины XX века А. Вертинский.

…Но залезли мне в сердце девчонки, Как котята в чужую кровать. А.Вертинский 

В связи с «долгоиграющими» украинскими событиями, текст о Вертинском хочется начать с его посмертного стихотворения, посвящённого боготворимому городу детства:  

Киев — родина нежная,
Звучавшая мне во сне,
Юность моя мятежная,
Наконец ты вернулась мне!

Я готов целовать твои улицы,
Прижиматься к твоим площадям.
Я уже постарел, ссутулился,
Потерял уже счёт годам.

А твои каштаны дремучие,
Паникадила Весны,
Всё цветут, как и прежде, могучие,
Берегут мои детские сны.

Я хожу по кладбищу юных дней.
Каждый камень я помню смолоду,
Каждый куст вырастал при мне.

Здесь тогда торговали мороженым,
А налево была каланча...

Пожалей меня, Господи Боже мой...
Догорает моя свеча!..

  

В этом стихотворении есть всё: 1-я Александровская гимназия со знаменитыми в далёком будущем однокашками — Паустовским, Булгаковым. Такими же провинциалами-романтиками. Страшные еврейские погромы 1905-го. Первоклассные киевские драма, опера, оперетта, шансон, цыганские концерты. Собственные театральные и эстрадные дебюты в «Клубе фармацевтов», в Соловецком театре на Николаевской. Первые неудачи, лишь подстегнувшие и усилившие желание достичь успеха. Первые учителя искусства слова и образа: М. Кузмин, Б. Лифшиц, Малевич, Натан Альтман, М. Шагал. 

…Через много лет, в эмиграции, подарив своё фото Вертинскому, Шаляпин расписался на карточке: «Великому сказителю земли русской Александру от странника Фёдора». — Так встретились и остались друзьями на всю жизнь два странника земли русской. Два гения. Один, оплёванный и проклятый под конец своих дней горячо любимой родиной; второй — жеманный артист-бродяга, эксцентричный дилетант-самоучка, — всеми силами стремящийся туда вернуться из затянувшейся на четверть века зарубежной гастроли. Зачем? Не знаю, господа, не знаю…

Может статься, поэтому:  

Послушай, о как это было давно.
Такое же море и то же вино.
Мне кажется, будто и музыка та же.
Послушай, послушай,
Мне кажется даже…
Нет! Вы ошибаетесь, друг дорогой.
Мы жили тогда на планете другой.

Г. Иванов
  

«Мы жили тогда на планете другой»… — какие точные слова, думаю я, окидывая взором памяти тот век и людей, переживших аж целых «четыре эпохи» кряду. Перешагнувших судорожную, кровавую черту революции, за которой, словно в нелепом маскараде старые, знакомые лица надели костюмы, им не свойственные, фальшивые: «…где маска переходит в полумаску» (П. Пильский). Чтобы выжить… И творить. И работать.

 Подобно двадцатилетнему Шаляпину, с двумя рублями в портмоне уехавшему пароходом из Казани на поиски артистических даров — лавров Мельпомены, двадцатилетний Вертинский, стоически заработав 25 рублей на погрузке барж, отправляется за славой из Киева в Москву… Шёл 1912-й.

В нагрудном кармане, — на долгие годы, — иконка Святого Благоверного князя Александра Невского. 

Первая большая остановка. Конечно же, кино: акционерное общество Ханжонкова.

Полюбив синематограф сразу и навсегда, Александр Николаевич снимался практически всю жизнь до самых последних дней. В приснопамятном 1913-м его и других будущих звёзд экрана (Чардынин, Мозжухин, В. Холодная, тайным обожателем которой был Вертинский) спасла и вознесла… молодость.

Проверенные, прославленные театральные кадры высокомерно брезговали кривляться перед камерой — посему на киносцену взошла никому не известная доселе талантливая поросль.

«…как же и на что я жил тогда? Денег у меня не было. Друзей тоже. А вот жил же как-то! Очевидно, на одном энтузиазме, — вспоминал он через 30 с лишним лет: — А Москва была чудесная! Румяная, вальяжная, сытая до отвала, дородная — настоящая русская красавица!»

Блок, футуристы, многочисленные вольные диспуты, первое театральное жалованье в виде борща и котлет. Арлекинады, нищая «рефлексирующая» богемная жизнь, где все мнили себя гениями, мечтали о невообразимой славе… Обедая урывками в дешёвых студенческих столовках. 

Следующая остановка: театр миниатюр Арцыбушевой.

В 1916-м Вертинский уже всероссийская гастролирующая знаменитость. Позади фронт, работа в Санитарном поезде Марии Морозовой. Выход из кокаиновой зависимости богемно-снобистской юности.

Воплощая образ исполнителя «подлинно художественной русской песенки», а главное, предопределяя целое социальное явление под названием «искусство Вертинского», он обуславливает, как в зеркале, отражение печальной безысходности и тоску по несбыточном мечтам, появившихся в обществе после трагического поражения революции 1905 года и более всего обострившихся в преддверии 1-й Мировой: 

Взорвись, как бомба, солнце! Порвитесь, пены блонды!
Нет больше океана, умчавшегося в ту,
Кто носит имя моря и солнца — Эсклармонды,
Кто на земле любезно мне заменил мечту!

И. Северянин
 

Из царства краха политических аллюзий, овеянных неврастеническим надрывом, аудиторию вытаскивали не кто иные, как «чёрный карлик», «маленькая балерина», «лиловый негр» из притонов Сан-Франциско; «маленький креольчик», посвящённый В. Холодной; «кротко мигающие лампады», «пропахшие ладаном пальцы». Во главе — …с таинственным колдуном Вертинским в балахоне Пьеро. В течение какого-то получаса уводящим в царство теней тридцать вполне «реальных душ в смокингах, визитках, бархатных и шёлковых платьях, в генеральских мундирах и юнкерских гимнастёрках» (Л. Борисов).

Рецензенты пытались разгадать природу курьёзного, но феноменального фурора у разношёрстной публики рафинированных романсов и серенад напудренного разрисованного бедолаги: «…Песенки дурманили и пряностью географической экзотики, и городской экзотикой чувств, и музыкой картавого говорка, и контрастом сдержанно графического жеста… Чуть внятные слова их — как болезненно нежные лепестки, которые осыпаются в тоскливые вечера».

«Печальные песенки Пьеро» — так объявляли его в программах: «Минуточка», «Жамэ», «Оловянные кольца», «Кокаинетка». Поклонницы, триумф, цветы, цветы… Билеты в Петровский театр, где он выступал, раскупались на неделю вперёд.

«Петь я не умел! Поэт я был довольно скромный, композитор тем более наивный! Даже нот не знал… Вместо лица у меня была маска. Что их трогало во мне?» — «Очевидно, я попал в точку…» — оценит он позднее свои успехи. 

Третья остановка. …А я напомню, что останавливаемся мы только в наиболее важных жизненных пунктах артиста, потому зрителя аналитически дотошного прошу не волноваться и не переживать за отнюдь, к сожалению, не длинное и даже скомканное повествование. (Таков уж, простите, жанр. Репортаж. Памфлет. Очерк. В короткой форме воплотить самою жизнь и жизненное кредо описываемого героя. Как в куплетах у Вертинского.)

Великая Октябрьская социалистическая революция, которую Вертинский полностью приветствовал, застала его на собственном бенефисе в Москве. Что на мировую историю, конечно, никак не повлияло.

Буквально через месяц он даст последние концерты и уедет с гастролями на юг: родной Киев, Екатеринослав, Одесса, Крым. Возможно, как миллионы растерянных и напуганных эмигрантов предчувствуя долгую разлуку с родиной. (Окончательно покинув Россию в 1920-м.)

«…Что меня толкнуло на это?.. — писал он. — Я ненавидел советскую власть? О нет! Советская власть мне ничего дурного не сделала. Я был приверженцем какого-нибудь иного строя? Тоже нет. Убеждений у меня никаких в то время не было. Но что же тогда случилось? (…) Может быть, страсть к приключениям, к путешествиям, к новому, ещё неизведанному…»

Зарубежная Одиссея длилась долго. Чрезвычайно долго. Константинополь, Румыния, Польша, Австрия, Венгрия, Германия, Берлин (где удосужился жениться): 

Я безумно боюсь золотистого плена
Ваших медно-змеиных волос.
Я влюблён в ваше тонкое имя — Ирена
И в следы ваших слёз, ваших слёз…


Франция, Бессарабия, США. Дружба с Шаляпиным, Мозжухиным, Чарли Чаплиным. В зрительном зале: король Густав Шведский, Альфонс Испанский, принц Уэльский, Вандербильды, Ротшильды. Правда, упоение жизнью перемежается с разочарованием, невысказанной тоской. Напоминающей воющую тоску питерской «Бродячей собаки» перед закрытием: 

…Я усталый старый клоун, я машу мечом картонным,
И в лучах моей короны умирает светоч дня.
Звенят, гудят джаз-баны.
Танцуют обезьяны
И бешено встречают Рождество.
А я, кривой и пьяный,
Заснул у фортепьяно
Под этот дикий гул и торжество…

Комментировать Всего 4 комментария
Петь я не умел! Поэт я был довольно скромный, композитор тем более наивный!

Все верно, его сила ни в том, ни в другом, ни в третьем. А в том, что он великий артист и, более того, создатель уникального артистического жанра. 

Персонаж моего "Романа Графомана" приходит в ужас, слушая песню Вертинского "Он", где прославляется вождь всех времён: "Чуть седой как серебряный тополь, Он стоит, принимая парад, Сколько стоил ему Севастополь! Сколько стоил ему Сталинград..." Слова эти написаны и спеты Вертинским в 45-м., исключительно, чтобы выжить...

В этом контексте, эссе ваше, Игорь, ставит правильный вопрос: почему уехал в 1920-м, понять можно, а вот "вернуться из затянувшейся на четверть века зарубежной гастроли. Зачем? Не знаю, господа, не знаю…"

В самом деле, нет ответа. Поразмышлять и над этим -  время!

Эту реплику поддерживают: Игорь Попов

Тут, конечно, не ответ. Но что-то на него намекающее. 

https://www.youtube.com/watch?v=s--wtAIwMUk

Эту реплику поддерживают: Игорь Попов

Спасибо,Борис. Но как-то уж больно зыбко для ответа. Если речь всё-таки идёт  не о сопливой ностальгии. Тосковал по   Родине и Бунин. И Набокову пришлось много поработать над собой, чтобы отсечь от себя ту Россию. Да  и Шаляпин, упоминаемый в эссе  Игоря, не кинулся " хоть взглянуть на родную  страну"...  Песня Вертинского про молдавскую степь. Понимал же всё, выворачивая  себе душу: " и российскую горькую землю узнаю я на том берегу". Ну, и гляди с того берега. Нет, захотел в родную страну...

Тут больше не ответ, а "цена", которую пришлось заплатить. Свободой. Она менее дорога для Вертинского, чем Родина? Ещё вопрос.

Эту реплику поддерживают: Борис Цейтлин, Игорь Попов