Все записи
13:23  /  31.03.20

501просмотр

Уше-вывёртывание, голово-отрубание... Ко дню рождения Чуковского

+T -
Поделиться:

Удар зубодробительный,
Удар искросыпительный,
Удар скуловорот.

Чуковский

А ведь «зубодробительные», до оскорблений, филологические битвы по поводу Чуковского, по поводу его жизни, корреспонденций и др. ведутся до сих пор! Критики ругают авторов за описательную сомнительность, литераторы отбиваются «художественностью» изложения и свободой волеизъявления в творчестве. Вплоть до личных пристрастий, переходящих в силлогические обиды: мол, вы жена известного литератора, значит, ЖЗЛ составляли не вы, а ваш муж; следовательно, это фальшивка, а не книга! (Полемика в НЛО за 2008—2009 гг. вокруг ЖЗЛ И. Лукьяновой о Чуковском. Есть и более свежие «битвы» за причастность и достоверность: в НЛО-2014, «Воплях»-2013. Об отношениях А. Храбровицкого и Чуковского, например.) Но не суть…

А суть в том, что как же это по-Чуковски! — восклицаю я. Как всё смахивает на эпоху громогласной победы над фашизмом, весьма пресыщенную эмоциями — от крайнего негатива с «глупыми детскими сказками», по выражению СМИ. От обвинений в пошлости, чуть ли не предательстве. (Довоенная, послевоенная травля Чуковского, Маршака, Хармса и др., пишущих для детей.) До наоборот: подхалимажа и восхваления в скором будущем. Но… уж такова участь всех гениев. (Сам Чуковский, кстати, сызмала трудолюбивый и скромный, никогда не признавал за собою даже намёка на талант, — авт.)

Интересно, что воспоминаний о Чуковском авторства современников-одногодков практически нет — он прошёл долгий путь, многие судьбы, многих сверстников оставив позади.

Б. Лифшиц, расстрелянный в 1938-м; долгожительница М. Шагинян (почти ровесница КИЧ[1]). К. Федин, Каверин, К. Лозовская, Берестов. М. Петровский, упомянутый в связи с аббревиатурой КИЧ: — автор книги о К. Чуковском, вышедшей ещё при жизни последнего; В. Непомнящий — все они в разной степени младше Корнея Ивановича. А кое-кто познакомился с ним, будучи ещё ребёнком, школьником.

Особняком стоят реминисценции, — точнее, свежие впечатления и критические заметки от общения, встреч, — его старших товарищей В. Розанова, Горького, Вяч. Иванова. Несомненно, огромную ценность представляют дневниковые записи детей, внуков КИЧа. Которыми я и воспользовался при составлении заметки.  

Да, под его очень недетской, но очень импонирующей внешностью, — с видом долговязого Полишинеля, — вечно таился-прятался, готов был каждую минуту выскочить, расхохотаться, отколоть какую-нибудь штуковину ребёнок, пацан, мальчишка.

Фигура у него — вся линейная, удлинённая. Ничего грузного, квадратного или круглого, подобно настоящим русакам, нет в этой фигуре, — обрисовывал пятидесятилетний Розанов в 1909 не то чтобы совсем уж молодого Чуковского (ему тогда было под 30). Но как молодого сочинителя, переводчика, с недавних пор критика, популярного лектора Чуковского.

Даже голос у него казался длинным: а сам он длинноруким, длинноногим, узким, дочерна небритым, тощим. В то же время ужасно сильным!

Вышагивая по комнатам, непременно наклонял голову, дабы не ушибиться о притолоку. Мог подпрыгнуть и сбить лыжной палкой сосульки с балкона на втором этаже. А со свисающими с крыши сарая — и без палки управлялся — протянет руку и обломает по кромку. (Справедливости ради добавим, что «перший друг» Шаляпин ещё выше Чуковского! 195 см против 180 с хвостиком.)

Дочка Лидочка впоследствии писала, что отцовский рост судьба выдала детям как некий аршин — естественную меру длины. Для более точного, скрупулёзного измерения окружающего их пространства.

Сидя, к примеру, в лодке, детишки прикидывали на глаз: «…а если считать до глубины, до самого-самого бездонного дна — сколько тут окажется пап: шесть или больше?» — «Да что ты! — резонно размышлял брат Колька. — Какие шесть! Не меньше двенадцати будет».

Одним словом: великан. К тому же весёлый великан, вылитый Пантагрюэль! — любящий беспечные домашние застолья (безалкогольные!), занозистый шабаш, с острыми поддёвками, смешными приколами, играми и побегушками: «…Лидо-очек, лучшая из до-очек!» — Лодка, лыжи, сани, исполинский зимний парус, — на котором КИЧ гигантской бабочкой летал по замёрзшему Финскому заливу времён пребывания в Куоккале (1910-е гг.).

«Он был словно нарочно изготовлен природой по чьему-то специальному заказу «для детей младшего возраста» и выпущен в свет тиражом в один экземпляр», — восхищалась в дальнейшем папой лучшая в мире из дочек, краше всех девиц на свете! — как подшучивал над ней поэт Городецкий.

Enfant terrible, он постоянно что-то выдумывал, открывал что-то новое, не ведомое малышне.

Осуществлял любые прихоти и желания, тщательно занимался с детьми, учил их всему, что лично знал. А знал он ой как немало! — историю литературы, поэзии, живописи; английский язык, изученный собственноручно, по словарям и книгам.

Всё своё образование, учёность, всё, чем владел и что превосходно использовал в неуёмном писательстве, он приобрёл в читальных залах и библиотеках. Позже эту стилизованную сентенцию: «Образование я получил в библиотеке» критика массово приклеит прославленному фантасту Рею Бредбери, что тоже справедливо (хотя похожих «самоучек» полным-полно), но дело не в том. А в том, что каждый человек способен подняться на какую угодно высокую духовную ступень, стоит лишь захотеть и приложить усилие, отбросив леность.

Чему и напутствовал Чуковский потомство, предлагая последовательную систему домашнего обучения (в принципе не концентрируясь на школе). Аккуратно, бережно подталкивая до всего доходить своим умом. Подкидывая в топку знаний дров: новых книг, стихов, вплоть до географических атласов и карт.

Ну и, конечно, игры, игры, игры… Обязательно с разгадыванием чего-либо и всенепременно озорные: «Посади меня на шкаф!» — просили дети, мигом взлетая на папиных длинных и сильных руках под верхотуру — туда, где небо!

Непьющий, некурящий, заводной и радостный, всю жизнь, всю свою человеческую сущность посвятивший творчеству, чтению, искусству, освоению-штудированию языков, он писал в дневнике (1922): «Бессонница отравила всю мою жизнь, из-за неё в лучшие годы — между 25 и 35 годами — я вёл жизнь инвалида…» Или ещё: «Бессонница моя дошла до предела. Не только спать, но и лежать я не мог, я бегал по комнате и выл часами». — То было реальной болезнью с тяжёлыми приступами, не оставлявшими его никогда, даже под воздействием «усыпиловки», как он называл снотворное. Хотя от бога наделён могучим здоровьем, в каком-то смысле избалован им, привык быть сильным и непотопляемым.

Эдакая вот гипербола — здоров, но бессонница; весел, — но через мгновение впадал в глубокое отчаяние: особенно в момент работы над очередным произведением. И дети помнили — в такие минуты к отцу лучше не заглядывать: съест с потрохами!

Невзирая на моральные и физические недуги, связанные с вечной бессонницей, настоящей болевой точкой, ощущавшейся им постоянно, — он считал явления надругательств над талантом вооружённой, сплочённой и могучей бездарностью: такие как убийство Пушкина, Лермонтова, лесковского Левши. Всё, что связано с патологией малограмотности, сивушности, невоспитанности, незнания и культурной несостоятельности. Понятиями хамства и ханжества наконец.

Его неприятие ханжества сравнимо с дореволюционной «гордой ненавистью» к обывательщине, смердяковщине — к средним, стёрто-серым персонажам Аркадия Аверченко. Ровесника Чуковского, прожившего намного меньше его (умер в 1925-м). «Быть может, это только пишется “Аркадий Аверченко”, а читать надлежит “Фридрих Ницше”?» — как всегда остро подначивает он Аверченко.

Сделавший себя сам — self-made man — целые десятилетия отдавший изучению двух-трёх любимейших писателей, он презирал никчёмную разухабистость, «дерибасовщину», праздность и рутину. Так же и детей воспитал: в духе стоицизма и непрестанной работы над собой, неизбежными ошибками и в преодолении лености: «Моим детям посчастливилось: они с малых лет дышали воздухом искусства», — с гордостью за ребятню говорил КИЧ.

Об ассоциациях с Мельпоменой — тесных, постоянных контактах или, напротив, мгновенных, беглых — Корней Иванович рассказал в книгах «Современники», «Люди и книги 60-х годов» и пр.

Вообще мемуаристика Чуковского — это колоссальная по размерам галерея портретов, исполненных то во весь рост, то как бы мельком, быстрым штрихом. Репин, Маяковский, Горький, Тынянов, Ахматова, Куприн, мн.-мн. др. (Настолько же объёмен по количеству персонажей рукописный альманах «Чукоккала».) Его монографии идиоматически перекликаются с репинской портретной галереей современников — чёткостью, неповторимостью, красочностью, изяществом, монументальностью.

Вся его жизнь соткана из переплетения неизбежностей, сбывшихся и несбывшихся. Будучи с рождения низкого, плебейского происхождения, «кухаркиным» сыном, наречённым так по циркуляру обер-прокурора Победоносцева в 1887 г., КИЧ целенаправленно и упорно прорывался вверх. К поискам высших эстетических смыслов, к поискам знаний — в круг интеллигенции, искусства. Но не в круг праздной богемы, самовлюблённых буржуа, беспечных «дачников» от Главлита. А именно туда, к истинным трудягам и гениям.

Тем, кто теснился в «Пенатах» у Репина, на вернисажах, в редакциях толстых журналов, на премьерах в «Художественном», в Театре Комиссаржевской, у Мейерхольда, на диспутах в зале Тенишевского училища и на знаменитой Башне Вяч. Иванова. И пробился, и стал, и заслужил.

Несмотря на то, что обычно утверждал, дескать, он «всегда улица» и что пишет он для «галёрки», но… Галёрка галёркой, скромность скромностью, — но печатали-то его не абы кто, а утончённые брюсовские «Весы». Его статьями интересовались Розанов, Ремизов, Короленко, Кони. И футуристы интересовались, и акмеисты, и символисты!

В конце 30-х гг. заслуженный учёный, автор трудов по мировой истории семидесятилетний академик Е. Тарле декламировал наизусть(!) Лидии Чуковской полюбившиеся страницы из папиных статей.

В действительности, резюмирует Лидия Корнеевна, Чуковского читали и галёрка и Башня. А особенность его была в том, что он умел не «башню» опускать до улицы, а улицу поднимать до «башни». Шокируя публику ярким неожиданным содержанием, изобретательностью, шокируя парадоксальностью приёмов и выводов.

(Примечательно, что работать КИЧу нравилось не за письменным столом, а пристроившись где попало с дощечкой или книгой; или с неразлучным блокнотиком «в рукаве»: в постели, на пне, подоконнике, на камне у моря. Совсем как Ахматова! — возглашаю я. Которая отмечала, мол, все её лучшие произведения сочинены на краешке чего-то. Подобно Чуковскому, она категорически не понимала и очень как-то по-матерински жалела людей, тратящих бесценное время впустую.)

Примечание:

[1] Аббревиатуру КИЧ ввёл в употребление литературовед М.Петровский в известном исследовании «Книги нашего детства» (1986). В разборе статьи Чуковского «Нат Пинкертон» о влиянии массовой, кичевой культуры: «…И когда слышишь нынешние споры о происхождении слова «кич», о его тёмной этимологии, хочется предложить: пусть это слово, вопреки лингвистике, но в согласии с историей, расшифровывается — по праву первооткрытия — как инициалы первооткрывателя: Корней Иванович Чуковский. Так биолог, открыв новый болезнетворный вирус, даёт ему своё имя».

Комментировать Всего 2 комментария
улицу поднимать до «башни».

Да, именно так - "улицу поднимать до Башни". Корней Иванович Чуковский много знал, был "кухаркин сын", а вот не кичился, и даже не признавал за собой талант... Замечательно тепло Вы написали о КИЧе, да так, что хочется сразу лезть в мемуары...

Эту реплику поддерживают: Игорь Попов

Эх, опять с Ленты убегает замечательное эссе Игоря Попова. На этот раз о Чуковском... Ну, хорошо, я вдогонку ещё один комментарий выставлю.

... Во время прогулки  вижу  в окнах выставлены детские рисунки радуги. И так по всей Англии. И разукрашенные буквы NHS. А ведь английской Национальной системе здравоохранения только-только исполнилось 75 лет. Вот такое достижение капитализма - бесплатная медицина... Об этом говорили вчера с Ангелом. А сегодня утром после её тяжелейшего ночного дежурства показываю ей, детскому врачу, эссе Игоря о КИЧе. И сейчас, уже к вечеру отоспавшись, она наизусть  читает стихи КИЧа... Я ей: помнишь голос Корнея Ивановича  по всесоюзному радио : "муха-муха-цокотуха позолоченное брюхо", "таракан-таракан-тараканище". А она мне: нет, голоса не помню, мне было три года, когда КИЧ умер. И такого КИЧа, которого описывает  твой Игорь Попов, я не знала...

Ну, и дальше стала копаться в интернете - оказалось у " кухаркиного сына" отец Эммануил Соломонович Левенсон, почётный гражданин Одессы. Понятное дело, иудей. Но мать - христианка. И жениться официально он не мог... Ну, по этой линии много чего в биографии Корней Иваныча. И что с литературой его знакомил  сионист  Володя Жаботинский...  Но ведь и жена самого Корнея Ивановича Чуковского  -  урождённая Мария Арон-Беровна Гольдфельд...

Да, открыл сейчас первый мой комментарий утренний, был не в себе и написал Чайковский. Сейчас поправлю... Но не в том суть:)..

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов, Анна Квиринг, Игорь Попов