Все записи
13:35  /  15.04.20

180просмотров

О смерти я тогда молился богу. Ко дню рождения Гумилёва

+T -
Поделиться:

15 апреля 1886 года родился Н.С. Гумилёв, мечтавший о самоубийстве, погибший от рук «варвара».

Россия начала XX в., — гениальная, гениальнейшая и неспокойная бурная «обитель разбоя», — ко всему прочему отметилась таким интересным социальным явлением, как обращением бывших несгибаемых марксистов в православие. Это и Пётр Струве, С. Булгаков, Н. Бердяев etc. (Напоминает «древнюю сказку» 1990-х гг. века двадцатого. С усиленно причащающимися на фоне крестов и позолоченных куполов «новыми русскими» в малиновых пиджаках. Только с другим духовным, философическим наполнением. Не спасать страну, народ — в терновом венке, — из-под которого «сочится кровь». А грабить, грабить обеими руками!)

Громогласно звучали популярные «среды» в знаменитой башне Вяч. Иванова, великолепного ученика филолога-нобелиата Т. Моммзена и Вл. Соловьёва. Звучали и звенели колокольным питерским набатом вширь и ввысь — «над потрясённой столицей!» — всеохватной мощью интеллекта и глубинным знанием культуры.

Во главе литературного движения, — несомненно, группа Мережковского с Гиппиус. Также Бальмонт, Брюсов. На чьих гомерических собраниях интеллигенция и духовенство тщетно пытались найти адекватный язык общения. Где, конечно же, энциклопедически притягательно блистал исключительный мыслитель и философ В. Розанов.

Между тем, рыцарь и конквистадор Н. Гумилёв, всегда верный своим «святыням», ревностный православный, ревностный ценитель очевидных литературных талантов, наслаждаясь знакомством с признанными мэтрами, — более всего привечая, безусловно, Вяч. Ива́нова, — сторонился шумных, пускай одарённых, петербургских шарлатанств. Сторонился даже явного таланта дорогой жены, как бы умаляя тем самым её неоспоримые лирические, также технически совершенные филологические способности. (Впоследствии решительно завидуя.)

Что, впрочем, и прельстило в нём суровую «монахиню» Ахматову. Не ведающую пока о сопутствующем мужу флёре безумно вызывающего донжуанства — пусть показного, пусть искусственного: «…лишь томленье вовсе недостойной, вовсе платонической любви». 

И я в родне гиппопотама:
Одет в броню моих святынь,
Иду торжественно и прямо
Без страха посреди пустынь.

Т. Готье в переводе Н. Гумилёва
 

В аккурат эта строфа юного рыцаря экзотизма Гумилёва стала эпиграфом всей его недолгой яркой «взрослой» жизни.

Абсолютно западный человек по образованию, Николай Степанович вполне был солидарен с именитым французским современником Полем Валери в том, что мировое искусство стоит на трёх незыблемых китах: великой греческой трагедии, итальянском Возрождении и русской литературе.

Да, европейское наставничество, в тютчевском ассоциативном измерении «русской Европы», — непременно. Но непременно и возвратное действие: от России — Европе. Доступные в переводе Толстой и Достоевский в некотором роде опередили свою западную наставницу в органичности и законности культурных завоеваний.

Русский язык — бескрайний, разнообразнейший по сути, — одномоментно сочно напитан чужеземным влиянием. «Русское чудо» немыслимо без непреложного французского воздействия на семантику и развитие языковых достоинств и качеств.

Проза, поэзия, критика, драматургия вдохновлены Софоклом, Шекспиром, Вольтером, Парни, Мольером, Корнелем. Причём на равных правах с отечественным литературным бомондом. Ну, разве что Шекспир с Данте в недосягаемости. Но согласитесь, не в состязательности же дело: «Кто оказался, по-вашему, прав, Гвельфы или Гибеллины? — спрашивает Чёрный доктор у Стелло: — Не осталась ли правда за “Божественной комедией”?» — вопрос А. де Виньи прекрасно иллюстрирует аполитичность Гумилёва, рвущегося к искусству и только к нему. Без социально-смысловой накипи и революционных отклонений.

«Гибеллином» он и позиционировал себя до последнего рокового дня, вкладывая в этот термин исконно монархические убеждения.

Французская простота и проницательность, вийоновская ослепительность и точность органически были присущи Гумилёву. Также как фееричность Пушкина, совершенство Лермонтова, восторженно-немецкая музыкальность «русского Баха» — Блока.

Издетства, с лицейских пор уловив шум эпохи, — хронологическое пресечение судьбоносных линий провинциального чухломского народничества, очарованного Европой модернизма, символизма с декадентскими ответвлениями; — находясь под мощным тщеславным влиянием Брюсова с Бальмонтом, он создаёт первые стихи. Окутанный плотной идеологической завесой французских парнасцев: нарциссизмом.

Как, однако, в своё время был окутан тенями Гёте и Шиллера Гёльдерлин. Явивший истинное своё величие через много лет после смерти. Тютчев, — окутанный тенями Лермонтова и Пушкина. В полную силу воссияв лишь к концу жизни.

Будучи в постоянном конфликте подчинения неограниченной власти искусства — меж тихим книгочеем и неистовым «пожирателем неведомых пространств», — Гумилёв увертюры столетия: путешественник, иностранный студент, избранник свободы, мореплаватель, стрелок, ницшеанец наконец.

Его внутреннее «я» XX в. непрестанно борется с не-«я» века прошлого. С пережитками сладости — вплоть до патоки — и вседозволенности. Устремляясь к новому зрелому предвоенному Гумилёву. Достойному ученику и преемнику большого поэта И. Анненского, — критика и первоклассного переводчика, — директора Царскосельской гимназии.

Без кузминского сексуального имморализма типа «Я — Бог». Без высокомерного лиризма и спеси честолюбивых надежд-амбиций: «…только ставши лебедем надменным, изменился серый лебедёнок», — напишет о нём «грешная и праздная» Ахматова в «Чётках» (1914). Без лишних никчемных ахов и вздохов-экивоков зрелый Гумилёв подозрителен, слаб и несчастен перед так и не познанным, не найденным идеалом женщины-Беатриче — «дамы с непреклонным взором». Окликнувшей Данте в преддверии ада… Но увы, так и не окликнувшей утончённого, страстно-аполлонического рыцаря-Гумилёва.

Зато сам Николай Степанович «окликнул», вызвал, вытащил из глубины русской души и «болезненную крайность» карамазовских притонов с неизъяснимыми спорами о боге: «вероятно, в жизни предыдущей я зарезал и отца и мать»; и неприятие мнимого блоковкого покаяния за народные несчастья.

Ему смешны метания Гоголя, сжигающего рукопись. Смешон Толстой, беспричинно уходящий умирать к чёрту на кулички. Всё это было второстепенно, несколько второсортно по сравнению с… ночными кутежами в «Бродячей собаке», вилонствующими Мандельштамом с Цибульским у рояля, — и смиренным ежеутренним хождением в церковь. …«Где вино? Высыхает мой кубок».

Ахматова и Гумилёв, совместно и единоверно борясь за новое искусство, не скрывают друг от друга, что их всё более и более разделяет не что иное, как основополагающее видение собственно поэзии, собственно акмеизма — места в них России, любви, религии. Семьи, в конце концов. Брака, детей. Разделяет бездарность супружества: «Мне жалко её, виноватую». — Не нам судить…

Вообще бестелесные платонические любовь=страдание=смерть Гумилёва похожи на философское страдание-любовь Зинаиды Гиппиус, которую он не переносил. Впрочем, она его тоже. Тем не менее, влияние Мережковских постоянно ощущается. Да и не могло быть иначе: Гумилёв, как и последние, очень много играл, много переигрывал — с эмоциями, словами. Беспрерывно перемешивая палитру красок. …И в поэзии, и в жизни.

Для объективизации роли и значения искусства начала века немалую гуманистическую важность представляют «Письма» Н. Гумилёва. Изданные посмертно в 1922 году. Суждения о современности в коих, по мнению В. Иванова: безупречны!

В письмах кипят романтические страсти, чувствуется огромное самообладание автора в отношении личностных приверженностей и вкусов, чувствуется беспрестанная работа острого ума и болящего сердца. Правда, на платформе-основании французской поэтической мозаики: тут уж никуда не деться.

Практически игнорируя итальянцев и немцев он, кажется, забывает, что именно шиллеровское «Об эстетическом воспитании», — прекрасно, кстати, изученное Гумилёвым в Сорбонне, — предшествует собственным его письмам «О русской поэзии».

«Искусство, как и наука, свободно! — утверждал Шиллер. — Оба охраняются правом неприкосновенности. Художник является бесспорно сыном своей эпохи. Но горе ему, если он станет одновременно её учеником или ещё хуже — её любимцем», — под этими словами Николай Степанович мог бы всенепременно подписаться. Мысля безоговорочно в духе великих представителей немецкой поэзии. Живя на единой с ними общей духовной родине.

Комментировать Всего 1 комментарий

Вот здорово  всё это про Гумилёва сказано,  не огибая "петербургских шарлатанств". Хорошо, очень хорошо читается такое - и по стилю изложения, и по содержанию. Чистый Диавол с этим эссе, Вы, Игорь;).

Эту реплику поддерживают: Игорь Попов