Все записи
13:32  /  23.04.20

180просмотров

Лучше навсегда остаться бесполезным человеком. К 185-летию Помяловского

+T -
Поделиться:

185 лет назад, 23 апреля 1835 года родился Николай Помяловский

Помяловский дал чеховских героев до Чехова. Горький

 *

…и постигла она слово «пошлость». Помяловский

 *

«Глубоко засевшая в душу философская мистика нелегко, однако ж, исчезла от влияния нового света науки; приходилось разбивать пункт за пунктом каждую отдельную сторону этой мистики, и каждая мысль отрывалась с болью, после жестокой усиленной борьбы… О, это тяжёлое дело! А Помяловский тогда прямо глядел в свою душу и безжалостно вырывал из неё одну за другою все прошлые свои идеи». Н. Благовещенский, однокашник и первый биограф П., 1860-е гг. 

Без отвращенья, без боязни
Я шёл в тюрьму и к месту казни,
В суды, в больницы я входил…
Некрасов
 

Он прожил всего 28 лет (1835—1863), чуть больше романтика Веневитинова и чуть меньше апоплексического Гаршина. Из прожитого непосредственно творчеству отдано лишь пять последних лет.

Но эти напряжённые творческие годы вместили в себя острейшую и сугубо социальную проблематику конца 50 — начала 60-х XIX в. Верно и точно поставив многие животрепещущие вопросы на потребу дня. Чётко очертив водораздел меж герценовскими людьми с «растерзанной душой и подавленной волей» в «Кто виноват?», ранним С.-Щедриным. И грядущим поколением «деятелей» — писателями-демократами с их, наконец, оформившейся идеей протестующего озлобления. Основанной на уничтожении сложившихся порядков. Среды, «заедающей человека и почву». От учителя Помяловского — философа-утописта Чернышевского («…я ваш воспитанник», — гордился П.) — вплоть до революционера Горького: «…обе его повести («Мещанское счастье» и «Молотов», — авт.) весьма современны и очень полезны для наших дней. Когда оживающий мещанин довольно успешно начинает строить для себя дешёвенькое благополучие», — с искренней благодарностью автору отмечает Горький в «Заметках о мещанстве» (1905 г.).

Правда, термин «мещанское счастье» у П. не окрашен презрительным оттенком, как у Горького. Являясь неким здравым противопоставлением крепостничеству и либеральному дворянству шестидесятых. Так же как понятие «пролетариат» обозначало тогда нищету и бездомность.

С другой стороны, сам Горький был очень родственен Помяловскому схожестью пристального интереса к миру отверженных и угнетённых, униженных и оскорблённых: «Я думаю, — говорит он в «Беседах о ремесле», — что на моё отношение к жизни влияли — каждый по-своему — три писателя: Помяловский, Глеб Успенский и Лесков».

Читатель, воспитанный на семейно-бытовой романтике 40—50-х, с их тургеневскими лишними людьми и пассивностью, вдруг сталкивается с новым рационализмом, блуждающим в космосе холодного скепсиса. Не лишённого чувственных сомнений.

Этому способствует стилистика физиологического очеркизма, характерная для беллетристов-«шестидесятников» (Левитов, Воронов, Наумов): бесконечные споры до слёз о жизни и мировоззрении, окружающей пошлости, о женском бесправии; драматические письма; внутренние монологи героев, сдобренные авторскими комментами — словно в нынешнем фейсбуке.

Автор исследует произошедшее с его героями, соотносит события меж собой, делает выводы, за себя и всех нас; над текстом, сноской. От почти созерцательных до злобных филиппик: «…у нас самоё слово “работа” происходит от слова “раб”» или: «поверх натуры идеалы плавают как масло на воде»; или: «…женщина сильнее умеет обидеть, чем мужчина: в её жалобе, в её упрёке всегда слышится, как будто вы её угнетаете, будто ей трудно вас победить»; или: «Люди часто делают реформы в буквальном смысле, то есть усваивают новые формы жизни, а дух её остаётся прежний». И опять углубляется в повествование.

«Во мне не только положительного, во мне и отрицательного ничего нет, — полное безразличие и пустота!.. Торичеллиева пустота и сожжённая совесть! — исповедуется Молотову талантливейший художник Череванин «с философским направлением». Избежавший обоих путей, по которым обычно шли образованные разночинцы: государева пути «трансцендентального чиновничества», также мещанского пути-счастья «честной чичиковщины»: — …Уж не для будущего ли поколения трудиться? Вот ещё диалектический фокус, пункт помешательства, благодушная дичь!.. Кого рефлексия, а нас кладбищенство заело», — сетует Череванин. Выступивший в дилогии «Мещанское счастье» с позиции отрицания. Став не чем иным, как предтечей опять-таки тургеневского, но уже нигилизма. (Вообще гений Тургенева зацепил все основные духовные пласты XIX века: от романтики «омерзительной слащавости» до глубочайшего реализма. И П. не избежал его мощнейшего влияния.) Плавая одновременно меж двух огней загнивающих либерализмов, полных пустой болтовни о прогрессе, — меж крепостническим и дворянским.

«У нас редко кто имеет нравственную собственность, своим трудом приобретённую. Всё получено по наследству, всё — ходячее повторение и подражание»… — В злобно-саркастическом, иногда печально-скептическом, порой добродушно-ироничном Череванине Помяловский выписал себя: «Череваниин несёт в себе огромный разрушительный заряд, срывая маски со «слуг отечества», с «квасных либералов», с благополучных мещан и “честных накопителей”» (М. Горячкина).

*

…Его родители были уверены, что сын пойдёт по следам предков — получит духовный сан и станет священнослужителем. Поэтому они отдали восьмилетнего Николая в приходское училище, потом в Александро-Невское, духовное. Где он значился — сейчас бы сказали: «отрицалой». С ненавистью относясь к начальству и всевозможным цензорам, авдиторам и секундаторам. Держащим в жёстких ежовых рукавицах бурсаков и бурсу. В коей Помяловский провёл бо́льшую часть своей сознательной жизни. 

«Дело в том, что были ученики, страдавшие известною болезнью, которая в детском возрасте не составляет ещё болезни, а зависит от неразвитости организма. Никто о них не заботился, не лечил. Бурсацкая казна не купила для них даже клеёнки, чтобы предохранить тюфяки от сырости и гнили; вместо этого страдавших этой болезнью имели обыкновение в училище сечь голенищами. Честное слово, что в тюфяках заводились черви, и несчастные должны были спать чисто на гноищах. Спросят, отчего же эти ученики сами себя не жалели и не просушивали своих тюфяков по утрам? Попадая в каторжный номер, в котором приходилось дышать положительно заражённым, ядовитым воздухом, ощущать под своим телом ежедневно рой червей, быть в презрении у всех — они делались до цинизма неопрятны и вполне равнодушны к своей личности; они сами себя презирали». «Очерки бурсы» 

Далее — Петербургская семинария (1851). (В том же году умер отец П. Семья крайне нуждалась.) Формализм и деспотизм николаевского режима вполне и явно репродуцировался на семинарские нравы и порядки: преследовались и на корню уничтожались любые проявления самостоятельности-вольномыслия.

Несмотря на принципиальное искоренение любознательности, направленной за пределы богословия, читал он очень много, хотя беспорядочно, — благо учебные библиотеки позволяли. И добавим, именно духовная среда вывела в свет целую когорту выдающихся поэтов и общественных деятелей, невзирая на бурсацкую травлю и непрестанную сечь: М. А. Антонович, И. С. Никитин, Н. Чернышевский, В. Ключевский, П. Каптерев, В. Васнецов и мн. др. 

«Бурса наложила на меня такие вериги принижения человеческой личности, что я никак не могу ориентироваться среди непроглядной и грозной тучи “вопросов жизни”». Н. Помяловский 

Поражение в Крымской войне подстегнуло и оживило семинаристов: наиболее критически настроенные ученики сплотились в товарищество, выпускали «Семинарский листок» с размышлениями и философствовании о происходящем за богословскими стенами.

Там же Помяловский размещал первые беллетристические опыты («Махилов»): молодые задорные пирушки, развлечения, песни, женские симпатии.

Тут и гоголевская Украина, и романтизированная бурсацкая вольница, не очень похожая на реальность. Всё это обернулось предтечей его знаменитых «Очерков Бурсы» (написано всего 4 очерка), частично напечатанных в журналах «Современник» и «Время» братьев Достоевских. (Незадолго до открытых реакционных высказываний Фёдора Михайловича.)

Всё более и более охладевая к духовной карьере, читая по покойникам и работая в церковном хоре, печататься стал в 1859-м. С ранних строк, на крыльях ночных студенческих спутников — Добролюбова, Ушинского, Пирогова — Николай Герасимович проявляет недюжинный педагогический гуманизм и нежную любовь к детям («Вукол»). Направленных супротив дикого воспитания и насилия, испытанных Помяловским на себе. 

В бурсацких «Очерках» различима интересная тенденция.

Многие разночинцы середины века, как уже сказано, вышли из духовенства. Модные «освободительные веяния», естественно, не прошли мимо семинарских палат: Белинский, Чернышевский, Добролюбов, Герцен были у студиозов притчей во языцех. Да и преподы баловались гегельянством и запрещённым Фейербахом, чего скрывать: «…особенно же любили учителя доказывать, что человек есть существо бессмертное, одарённое свободно-разумной душою, царь вселенной, — хотя странно, в действительной жизни они едва ли не обнаруживали того убеждения, что человек есть не более не менее, как беспёрый петух».

Но единения по классовому составу в высших церковных эшелонах, конечно же, не было.

Опора и власть самодержавия — господа, «князья церкви»: архиереи, епископы, архиепископы. В свою очередь, приходское, сельское духовенство мало чем отличалось от приниженного и пришибленного предреформенного крестьянства, являясь благодатной почвой для «отщепенчества»: забитые нуждой дьячки, обладая приличными навыками, становятся врачами-литераторами-педагогами. Бросая службу, рекрутируясь в нигилисты — «безобразные личности». Делаясь впоследствии глубокими атеистами.

Таков был Н. Г. Помяловский. Таково его сложное и мучительное отторжение от семинарских истин бытия, казавшихся страшнее ужасов тюрьмы Достоевского из «Мёртвого дома»: «Поганая бурса не дала нам никаких убеждений: вот теперь добывай их где хочешь!» И далее: «Бурса проклятая измозжила у меня силу воли и научила меня пить», — высеченный в пору обучения около четырёхсот раз, жалуется П. тёзке — Николаю Благовещенскому — в письмах.