Все записи
23:05  /  29.08.20

1527просмотров

Балетные. Или вискарь без закуски

+T -
Поделиться:

— Здравствуйте!

— Да-да, хэллоу, — еле проснувшись, разбуженный громкой совковой трелью, с трудом сел на постели: — Алло, что вы хотели? — мне уже сто лет никто не звонил по домашнему «сталинско-брежневскому» телефону. Который я сохранил в бабушкиной квартире чисто по приколу.

— Меня зовут Андрей Вершинин. Я…

— Простите, — галимая ошибка, прикинул.

Бросил взгляд в окно — идёт ли дождь.

— Я… — сын Ольги Вершининой.

Кроны деревьев с высоты моего пятого этажа мягко колыхались в сторону заходящего солнца.

— Извините, а кто это — ваша Ольга?

— Танцовщица из Питера, помните? Правда, ныне она в московском Мюзик-холле работает.

*

Я с детства был мальчишом-плохишом. К тому же толстячком-крепышом. Невысоким. Кряжистым. Боксёр-борец. (Хулиган, точнее.) «Вася, подай патроны» — это про меня. Всегда на острие. На подхвате. На стрёме. Да.

Насчёт личной симпотности не скажу — кому как, но…

Но — ко мне всегда почему-то клеились балетные чувихи. И я не знал почему. Ну, типа липнут и липнут — какая разница.

Теперь только понял, когда уж под шестьдесят. О том — чуть позже…

А тогда я просто кайфовал.

Деффчонки мне попадались, как правило, выше ростом, грациозные, осанистые. Пробивные.

Причёска гулькой. Губки гузкой. Всегда такие аккуратные, разодетые. По сравнению со мной — ангелы во плоти. [А уж про дикие помыслы в адски настроенном сервере моего мозга — ваще молчу.]

Я их, как водится, встречал раньше с кружков-занятий. Позднее, уже в институтском Питере, — забирал с театральных выступлений-представлений. Даже достиг знаменитой Мариинки. Хм… Как дошёл, так и ушёл.

Та, — что из Мариинки: — сразу раскусила. Прочухав подвох. [Скорее всего, у неё были слишком серьёзные намерения-планы насчёт меня. Что не про мой характер — явно.]

Помню, однажды у сверхуспешного в 90-х певца-казановы Криса Кельми поинтересовались насчёт распространённого мифа о его необычайной любвеобильности. Дескать, сколько у вас было женщин? — лез в душу корреспондент.

Артист, не задумываясь, выдал, мол, сбился со счёту на 10 000.

Ясен пень, — когда выкатывают столь космически нереальные цифры, значит, не всё в порядке в датском королевстве. Вернее, вообще не в порядке.

Судьба не пощадила автора «Ночного рандеву» в конце жизни, как известно. Но не суть…

На исходе 80-х пошла мода на всевозможные кабацкие варьете: пышные, шумные, с мощным фирменным бэкграундом — оформлением-цветомузыкой.

Да, подобные массово-попсовые хороводы-потанцульки пользовались популярностью и раньше, при СССР. Но дело в том, что в горбачёвскую перестройку кабаре встали на коммерческие рельсы. И главное: у этих шоу-групп — при должной профессиональной подготовке — появилась маза выехать в загранку. Сорвать банк. Большой (огромный) куш по советским меркам.

И уезжали. И не возвращались.

Кто-то из кордебалета цеплялся за иностранца во время консумации (положнякового знакомства) с клиентом после концерта ли, стриптиза. [Не путать с «консуммацией» — древним брачным обрядом.]

Кто-то, — не успев толком насладиться западными прелестями, садился на наркоту. И в Союз приезжал уже иной — конченный сторчавшийся человечек.

Я неплохо разбирался в музыке, аппаратуре, муз. инструментах (как и любой уважающий себя социалистический спекулянт). Поэтому меня частенько приглашали приятели — пацаны-«продюсеры» (тогда ещё в кавычках). Посмотреть-послушать настройку саунда в ресторане. Качество записи, согласование с компьютерным интерфейсом. (В ту пору аналоговые синтезаторы, ламповые гитарные усилки «Marshall» вовсю соседствовали с зарождающейся цифровой техникой: будущей гильотиной живой музыки.)

Таким образом, я постоянно проводил в питерских кабаках вечера. Якшался с девчушками-хохотушками из кабаре. Весело зажигали-бухали-танцевали. Потом шумно — насквозь! — прожигали белые паруса алых невских ночей. (Или наоборот?) Катастрофически путая в пьяной ажитации время суток. Вповалку засыпая ненадолго у кого-нибудь на съёмнике. Затем — вновь на работу, на сцену. Мне — туда же в заведение. К ним — на опохмелку.

Ту Олю из мюзик-холла я зафиксил… Пробивная. Нереально красивая.

Погружённая в себя. Целеустремлённая на Запад. Нацеленная на самоусовершенствование. Неразговорчивая. Гордая. Прекрасная.

Когда я просыпался, она уже что-то напряжённо вязала спицами. (Может, причиндалы-прибамбасы для костюмов.) Давая понять, — ей абсолютно не до меня!

Тихо собирался и на цыпочках выплывал, — чтобы не дай бог услышала хозяйка квартиры в соседней комнате.

Сколько у меня было похожих Оль?

Немного, конечно, но — сколько-то было.

Балетные они такие — блестящие, нарядные. (Особенно по ночам.) Требующие быстрого (к тому же аккуратного) с ними обращения: не до сантиментов. Пробивные.

По утрам они уже мысленно на сцене. Днём — на репетициях. Вечером — на работе. Ночью — …

Ночью.

Да, я был крайне неприхотлив. Невзыскателен. Без претензий.

Был таким, какой им нужен: subservient. На скорую руку. Но чтоб — с чувством. С юморком к тому же.

Да, таким я и был в молодости: пристрастным и непритязательным.

*

Андрей Вершинин неуклюже сидел передо мной. Нервно скрипя деревянной семейной реликвией — витиеватым резным стулом.

— А что вы хотели? — изобразил, что ничего не разумею. Хотя и, собственно, вспомнил Ольгу: — И… И… Как она попала в Москву?

Гость будто ждал вопроса:

— Мама тогда уехала в Европу, — быстро, словно заученно начал он: — Но вскоре поняла, что беременна.

Я обмяк. Сел. Закурил.

— Там как раз у них возник свежеиспечённый продюсер, который устраивал выступления, концерты, выезды. Во-о-от… С ним она и возвернулась — уже в столицу.

Я приободрился. Возжелав почему-то выпить.

— Он же и пристроил её в Мюзик-холле, — продолжил Вершинин-мл.: — Пока в положении, костюмершей. Когда родился я — поставил её в труппу. Кордебалет. Подтанцовка. А там и главные партии.

Я угрюмо молчал. Потушил сигарету. Слушал.

Дураку понятно: он, этот нескладный высокий чувак, — мой сын. И то, что у него есть (был?) приёмный отец — типа продюсер: тоже факт.

Но что ему надо сейчас? Зачем он меня нашёл? [Чёртов «сталинский» старинный телефон.] Ведь, в общем-то… Я — по итогу стал никем в жизни: в плане материальной выгоды.

— Подождите… — необходимо было что-то сказать.

— Нет, ты меня послушай, папа! — Андрей повысил голос.

Ругаться с незнакомым (пусть родным) сыном я не собирался.

— Но что… — прокряхтел я.

— Видите ли, наш «официальный» отец. Ну, тот продюсер, про которого я рассказал. Так вот он — умер.

У меня похолодело внутри.

— А где Ольга? — внезапно спросил я.

— Рядом, — камнем по голове: — Она внизу, во дворе. Даю трубку, — протянув мобилу.

*

Потом уже, намного позже, когда обмусоливал всуе результаты своей никчёмной (но весёлой) жизни, понял, почему балетные чувихи выбирали именно меня — неказистого, но проворного, уверенного в себе толстячка. А скажем, не из их же тусовки — навроде грациозных мускулистых «лебедей». Точнее, сизых «голубей». Уединявшихся в минуты отдыха с себе подобными.

Непосредственно бабы им — балетным мужикам — не по кайфу априори. Видимо, такая уж сложная необычная профессия — танцы. Что всё так запутанно. Как итальянское спагетти, замешанное в чане. 

Прошло время. Наступили 90-е… 

Крутые танцевальные труппы одна за другой сваливали из страны. Начался повальный исход творческого люда. Им, озорным пробивным чувихам, было не до меня. Мне — равнозначно стало не до них.

Жизнь повернулась на 180 градусов.

Забросив кабаки, занялся бизнесом. Время летело, как нынешняя ласточка-аэроэкспресс до Шереметьева ли, Внукова.

Взрывались дома, гибли люди. Шла война. Пацаны исчезали в случайных перестрелках. Появлялись новые друзья. Новые напарники. Так же быстро, как вылуплялись, — предавали-подставляли. И — всё повторялось сначала. По бесконечному галактическому кругу — ленте Мёбиуса.

И вот я давно уже не при делах. Не при капусте.

Бац! — ни фига себе — в августе 2020 года ко мне заваливает это (тридцатилетнее, требуется заметить) чудо. А его мать, оказывается, ждёт в машине. Во дворе.

И я не ведаю, что им надо…

*

— Вы не волнуйтесь, Игорь Владиславович, — сказал сын: — Нам деньги не нужны.

Звонок в дверь.

— Мама, — сказал сын.

[«***** (слово на "б")! — подумал я. — Лять-лять-лять», — подумал я.]

— Здравствуйте, — мягко произнесла Ольга.

Высокая статная женщина. С былой красотой, перешедшей в красоту другого рода — мудрую, спокойную. Величаво-Екатерининскую.

Это была — Дама с большой буквы. Блоковская Дама. По сравнению с коей я выглядел не более чем тупой придурковатый бомж на привокзальной скамейке. Ещё и с бодуна к тому же.

— Я… Я… Я… — заякал вдруг я.

— Игорь. Мы по делу, — сказала Ольга.

— Как вы меня нашли? — неуместно спросил я.

— По номеру телефона в справочнике, — тихо ответила Ольга, по-доброму улыбнувшись.

У меня чуть отлегло.

— Выпьешь?

— Нет. За рулём.

Сползал на кухню. Притаранил вискаря. Плеснул себе и сыну.

Хлопнули без закуски.

— Тут вот какой вопрос… — скромно кашлянула в кулак Ольга. (На улице ни за какие ковриги не узнал бы!)

Несомненно, тут же подумалось о всяческих жульнических схемах. Но в том-то и цимес — я не их, мошенников, пассажир. Брать с меня точно не хрен. Стопро.

Она продолжила:

— Понимаешь, после смерти нашего… папы. Приёмного папы. Я сошлась с одним весьма высокопоставленным человеком.

Я крякнул, косясь на вискарь.

— Не перебивай! — властно приказала она.

— Так вот, — выпрямившись: — Этот мужчина — один из приближённых замов… — Она по-шпионски оглянулась. Вокруг «сияли» лишь старые, сто лет не сменяемые «кукурузные» обои на стенах.

— Чьих замов?..

— Путина.

— Путина?

— Путина.

— А я при чём? — испуганно спросил я. (Перекрестившись про себя.)

— Игорь… Понимаешь, у меня никого не осталось из родни. Я больше никого не знаю в России из порядочных, честных людей, кроме тебя. Тем более что нас с тобой связывает — наш сын, — она по-театральному опустила ниц крупные ресницы. Принципиально не садясь на поданный мною «хрустящий» античный стул. Стоя в классической 3-й позиции. Будто у станка в хореографическом зале.

Общий с ней ребёнок тоже почему-то смотрел в основном на бутылёк палёного пойла "Джим Бим". [«Моя кровь».]

— И…

На её лице фейерверком светились сонмы противоречий.

— Игорь…

Я всё-таки налил себе и сыну. Выпили без закуски.

— Дело в том, что путинская элита окунулась в далеко не простые времена. И мой… Мой мужчина… Попросил найти кого-нибудь из близких, самых близких, родных людей. Дабы…

Я начал нервничать.

— …Дабы оформить на него немного денег. Ну, чтобы вывести средства из-под фискального удара. А то сейчас очень рьяно к этому относятся: борьба с коррупцией, откатами-растратами, то-сё…

— И…

— Можно оформить эти деньги на тебя?

— Чтобы меня отравили, как Навального?! — брякнул я невпопад.

— Да при чём тут Навальный? Всё элементарно — повесим тебе на счёт… Несколько миллиардов. Долларов.

Вискарь, увы, кончился. На меня нашёл истерично-дурацкий кашель. Вкупе с подвыванием и соплями.

— А на сына нельзя? — просморкавшись, задал я сообразный моменту вопрос.

— Нет.

— Почему.

— Во-первых, мы скоро поженимся с… министром. Во-вторых, и Андрон, и я уже загружены «под завязку».

— И куда с ними, миллиардами? — прокряхтел опьяневший не от вискаря, от её слов, — я: — И как объяснить кому-либо их происхождение?

— Это несложно сварганить, если постараться. Ты… по-прежнему музыкант?

— Да, — соврал я. [Тогда в 80-х я говорил, что занимаюсь джаз-роком. Не фарцой.]

— Оформим как продажу муз. пластинок, дисков. Ты писатель?

— Да, — это было почти правдой.

— Оформим как резкий взлёт продаж твоих книг и статей. Ты — литературный критик?

— Да.

— Оформим как научный американский гранд за критические обзоры, например, трудов шахматиста Бенджамина Джоэля. Ну, или какого-нибудь русского Набокова, в конце концов.

— Сколько миллиардов? — хрипло спросил я.

— Где-то пять-шесть, — ответила Ольга.

— Можно ещё вискаря?

— Разумеется.

Тридцатилетний мальчуган Андрюшка тут же рванул в цыганский «суточник»-лабаз, что внизу дома. [«Красавец, весь в отца».]

Вычел эту бутылку из привалившего мне на счёт богатства. Думаю, не обеднеют.

И да, кстати. Пишу сей рассказ из Калифорнии. Здесь жарит не по-детски, доложу я вам. Кругом пожары, пожары...

Но до моей виллы огонь не добрался. (И не доберётся.) Я — на верхотуре. Недалеко от приснопамятной надписи «Голливуд». Прямо за громоздким тем сооружением, портящим вид. Чуть сбоку. Там — четырёхметровый забор. Это мой.

Комментировать Всего 6 комментариев

Опа:)! Уф, сразу ожил, Стало быть, Вы теперь эмигрант - миллиардер, с охраной у ворот в вилле за 4-хметровым забором...Помню  это надоедливо видное отовсюду Hollywood:) Спокойной ночи! Если, конечно, фсё это правда:))

Эту реплику поддерживают: Анна Квиринг, Игорь Попов

гыгыгы. враньё канешна

фсё это правда:))

- ага, так он нам в здесь и признается :)))

Эту реплику поддерживают: Игорь Попов

"враньё канешна"

Да не, иначе б он первым делом купил  "Сноб";). И началася бы новая жизнь:))

Эту реплику поддерживают: Анна Квиринг, Игорь Попов

аха. у меня на пиво-то нету. щас буду у друга клянчить

щас буду у друга клянчить

Сочинитель не должен говорить правду. Надеюсь, и это "враньё канешна";))

Эту реплику поддерживают: Игорь Попов