Все записи
13:37  /  4.06.19

3652просмотра

Медицина для тех, кого нельзя вылечить: кому это нужно и кто этим занят?

+T -
Поделиться:

Меня зовут Олег Юрьевич Серебрянский, я руковожу частной Московской клиникой со своим стационаром, где развивается направление паллиативной медицинской помощи неизлечимобольным людям.

В прошлой колонке я рассказывал, откуда корни российского отношения к таким пациентам, как к отработанному материалу: «Все равно он не выздоровеет, зачем тратить на него деньги?»

Стивен Хокинг был неизлечимо больным, инвалидом с боковым амиотрофическим склерозом, большую часть жизни не мог двигаться и даже говорить.

Он получил все мыслимые премии в области физики, продвинул вперед космологию и изучение квантовой гравитации, и придумал свою теорию существования параллельных Вселенных.

Так кто дал кому-либо право судить, жизнь этого человека стоит того, чтобы ее продлевать, или не стоит?

Частная паллиативная медицина – это не только для Рокфеллеров, которые могут пересаживать себе сердце за сердцем, чтобы задержаться на этом свете. Расскажу несколько типичных кейсов, которые приходится ежедневно решать.

Деньги

Первое – проблема наследования. В богатых семьях, где стоимость имущества астрономическая, по факту ухода старшего в поколении формируется имущественная база, за которую дерутся братья, сестры, дяди, племянники.

Бывает необходимо продлить жизнь пациенту настолько, чтобы он успел лично со всеми будущими наследниками уладить дела и выразить последнюю волю. Мы иногда месяцами, если позволяет состояние пациента, физическое и финансовое, даем ему сохранять ясное сознание.

Пример: представители одной диаспоры, огромная богатейшая семья, отец – очень авторитетный человек – при смерти. Дети просили его «продержать», пока соберутся все 11 наследников со всех концов мира.

Локальная задача: кому будет принадлежать наследство – Ване или Маше, и они просят эту задачу решить, пока это можно сделать мирно. Это может цинично выглядеть, но человек уйдет, а его родным дальше жить друг с другом. Достаточно большое количество семей благодаря нам избежали буквально войны брата с братом.

Любовь

Вторая ситуация – самая естественная. Человек просто дорожит близким. У нас был физик-теоретик, который 30 лет боролся за жизнь супруги. Большего зануды на свете я не помню: он делал все, что можно, действительно боролся, чтобы она могла жить как можно дольше, причем максимально полноценной жизнью. Но при этом последние полгода она провела у нас. Почему? Потому что он не хотел прощаться, не был морально готов к тому, что она уйдет.

Но и с пациентами, и с близкими я предпочитаю быть откровенным.

Этот мужчина полгода платил, чтобы мы удерживали его жену в живых – и платил бы дальше, но мне пришлось с ним поговорить. Для нее это не было нормальной жизнью. Ей не было больно, физический комфорт мы обеспечивали, но ее тяготило существование в клинике, прикованной к койке.

Я его спросил, долго он еще собирается при себе сохранять жену, как игрушку под стеклянным колпаком. И не пытается ли он, случайно, управлять ее жизнью после того, как она 30 лет управляла его? Приходится давить на больное иногда.

Совесть

Есть фантастическое количество случаев вины. Человек не обращал внимания на бабушку, пока она не заболела. Инсульт, паралич или рак. И внуку стало стыдно. Да, он хочет в будущем наследовать бабушкину квартиру, не без этого. Но сейчас, пока она жива – он торопится вернуть все добро, что она в него вложила.

Серьезные метаморфозы происходят с людьми в таких ситуациях.

А в 30% случаев те, кто приходят умирать, вообще получают второй шанс

Есть очень большой пласт людей, примерно треть обращений, которые приходят как паллиативные. Но это врачебные ошибки. Им доктор неправильно подобрал лечение: неправильно провел операцию, не то назначил. И, чтобы спрятать концы в воду, говорит: «Тут безнадежный случай, отправляйтесь домой». Если пациент верит – он реально безнадежен. А если начать разбираться, он может жить еще годы.

Пример. Пациенту ставили диагноз глиобластома (опухоль мозга) по результатам МРТ. Он пришел к нам, мы спрашиваем результаты биопсии, а ему не проводили такого обследования. Делаем биопсию, а там нет рака. На повторном МРТ находим маленький очаг без поражения других органов. Делаем биопсию легкого. Резюме смешное: легочный сосальщик, паразит. Он в редких случаях локализуется в мозге – это церебральный парагонимоз. Тоже очень опасное заболевание, но излечимое. Курс противопаразитарной терапии – и человек продолжает жить. А если бы сразу смирился с диагнозом глиобластома, и не лечил паразитоз, то действительно умер бы за полгода.

А ему диагноз первичный поставили в очень уважаемом учреждении. Но не стали проводить подробное обследование. Зачем, картинка-то четкая на МРТ. Этот случай – результат ненадлежащего выполнения врачом своих функций.

У меня принцип: я лечу – людей. Не диагнозы. Потому что у 30% наших пациентов диагнозы поставлены ошибочно. Врач должен брать человека, и смотреть, как есть, а не то, что написано в документах. Все привыкли лечить документы, а человека не лечат. «О, давайте мы вам КТ-шку сделаем. О, нашли какую-то фигню, вот ее и будем лечить».

Понимаете, у человека должна быть последняя инстанция. Как, например, приговорили человека к смерти – но он может еще обратиться к президенту, написать прошение о помиловании.

Главное, что позволяет мне делать то, что я делаю для тяжело больных - люди

Найти их сложно.

Специалистов этого профиля у нас не готовят ни в одном учебном заведении. Мне пришлось «выписывать» докторов из Израиля и Германии, чтобы приезжали и учили моих сотрудников, а своих врачей – отправлять на стажировки и конференции за границу, оплачивать им доступы к базам научных статей.

Зато теперь мы в числе первых в стране применяем новые препараты, иммунотерапию. Проводим молекулярно-генетические исследования, с которыми до сих пор умеют работать всего несколько клиник. Наши хирурги делают уникальные операции, некоторых не делает больше никто в Москве. Например, операции на печени и поджелудочной – тонкие и сложные, за них мало где берутся.

Но эта ниша очень тяжелая психологически. Многие врачи говорят: «Хочу, чтобы пациент от меня уходил здоровым, а не так, что я его полечу, а он все равно умрет». Плюс, иногда близкие пациента не готовы смириться с его уходом, они «назначают» виноватыми нас: врачам приходится доказывать, что лечение было верным, эти разборки выматывают.

Небездушных и небезразличных врачей не так много. Из них 5% – святые бессребреники, готовые работать за идею. А есть те, кто-либо сами испытали, что такое быть онкобольным, у них скончались близкие от рака. И вот их сразу видно: очень мощный импульс эмпатии, принципиально иное взаимодействия с пациентом. Сейчас у меня две трети врачей и персонала – из таких.

Я шучу, что скоро непричастных на работу брать вообще перестану.

В среднем, даже очень хорошего врача в такой тяжелой сфере хватает лет на 7. Дальше, если он не хочет выгореть и превратиться в функцию, ему нужен ответ на вопрос, зачем он это делает. Если есть ответ на вопрос «Зачем?», то 7 лет – не срок.

Вот у меня этот ответ – есть.

А в следующем посте будут ответы на вопрос “Сколько?” Сколько дней осталось тому, кто попадает в хоспис, сколько миллионов долларов Россия и США тратят на войну, а сколько – на медицину, и сколько людей на самом деле едут лечиться в Израиль.