Все записи
12:19  /  18.06.19

23715просмотров

«Ты чего так расстроилась», или Как я пережила замершую беременность

+T -
Поделиться:
 Фото: Aliyah Jamous/Unsplash
Фото: Aliyah Jamous/Unsplash

Руки сами потянулись к клавиатуре, как только  оказалась прочитана первая глава книги Анны Старобинец «Посмотри на него». Вся эта боль — моя, весь этот ужас — тоже мой. Но почему-то я не решалась говорить об этом бумаге. Да и если по-честному, то и самой себе.

Таких женщин, как я, принято жалеть и утешать словами: «Ну, какие твои годы» или «Это же лучше, чем растить больного ребенка». Но никакие слова не способны вылечить душу, а вот создать эффект «соли на рану» еще как могут. Но во всем нужен порядок. И в этой истории тоже.

***

1 сентября 2017 года. У меня в руках тест — две полоски. Страх, смятение, мысли о том, что делать дальше. Странные мысли, если учитывать, что путь к ребенку занял долгих 13 месяцев и завершился стимуляцией овуляции. То есть врач помог природе сделать свое дело. А мысли все равно странные.

До этого у нас (у нас самих, без помощи) не получилось 12 раз. Всякое было — анализы, неприятные процедуры, слезы, отчаяние. И тут у меня в руках вдруг две полоски. Да, глаза приходится напрягать, чтобы увидеть их, но они точно есть.

Через 4 дня у нас с мужем годовщина свадьбы, вот это будет подарок. Третья годовщина, ведь мы так об этом мечтали — о малыше.

Каждый день делаю тесты: вот уже невооруженным взглядом видно подтверждение счастью. Сдаю анализы — цифры говорят сами за себя.

День годовщины, идет дождь. Я сижу на скучном мероприятии, куда меня отправили по редакционному заданию. Но мысли об одном: внутри меня уже есть жизнь. Она еще совсем маленькая, неосязаемая, но она существует и она моя.

По пути в редакцию забегаю в аптеку за электронным тестом и в магазин подарков за открыткой. В редакции — никого, иду в туалет — «вы беременны, 1–2 недели». От этих слов на экране пластикового теста наворачиваются слезы. «Боже мой, малыш, только держись», — заклинаю я.

Вечером за столиком в ресторане я протягиваю мужу открытку с тестом. Его глаза расширяются, улыбка, кажется, занимает теперь уже все лицо.

— Это да? Это вот так они выглядят? — Сережа вскакивает с места, обнимает меня. Кажется, он весь дрожит.

— Да, мы станем родителями, — я плачу. Плачу, потому что выразить это счастье как-то иначе я просто не могу!

Разговоры дальше, конечно, только об одном. В мае у нас родится малыш.

На приеме у врача мне назначают витамины, врач искренне рада — это и ее победа тоже. Ведь это она назначала мне все эти пилюли и уколы для того, чтобы наступило это заветное время. Только вот пришла рановато: на УЗИ моего ребенка еще не видно.

Через неделю прихожу снова. «Плодное яйцо одно, находится в матке, все отлично», — говорит моя врач. Затем долго водит датчиком внутри меня. «Не вижу эмбриона в плодном яйце».

Я замираю, напрягаюсь, боюсь даже пошевелиться.

«Возможно, еще рано, возможно, нужно посмотреть на более мощном аппарате», — заключает врач, но я вижу, что она не очень-то уверена в том, что говорит.

«Вы главное не переживайте. Сходите на УЗИ к Марку Соломоновичу, он скажет точно. После сразу же позвоните мне», — протягивает мне свою визитку, но я, кажется, уже плохо ее слышу.

Муж успокаивает, говорит, что просто еще рано, наш малыш совсем кроха, и его не увидели. Но вот Марк Соломонович обязательно разглядит.

Изучаю информацию в интернете. Марк Соломонович — врач, про которых говорят: «Светило». Он работает так давно, что, наверное, моя бабушка запросто могла бы наблюдаться у него во время беременности моей мамой.

В дни ожидания приговора я разговариваю со своим животом, глажу его, прошу малыша остаться, держаться — в конце концов, просто быть. Я зачем-то читаю в сети всякое разное: у кого-то ребенка увидели, а у кого-то…

Марк Соломонович задает мне какие-то вопросы, от которых я кажусь себе глупой. Что-то про последнюю менструацию, про то, как, чем и когда делали стимуляцию, какой срок. Я мямлю и жду: когда же он уже вынесет вердикт.

«Плодное яйцо пустое».

Эти слова разделили мою жизнь на «до» и «после». А дальше еще более ужасные слова:

«Чем быстрее вы уберете там все, тем быстрее там поселится кто-то еще».

Я ничего не говорю, молча одеваюсь, выхожу, иду по коридору. В машине меня ждет муж. Я сажусь, ничего не говорю и начинаю рыдать. Без остановки, захлебываясь, громко воя. Мои слезы растекаются, кажется, даже по лобовому стеклу, но нет, это просто дождь.

Оказывается, у слез нет конца. Ты можешь просто плакать, не прекращая. Или прекратить, а потом в одну секунду начать снова, как будто в первый раз, как будто три минуты назад ты не рвала себе душу.

Я плакала подряд несколько дней, успокаиваясь временами. На следующий день после вынесения приговора я позвонила врачу, которая окончательно подвела черту — чистка. В этот день я за один присест отписала два больших текста, закончила все недописанные, занимала работой каждую секунду, лишь бы не думать. Иногда я не видела экрана — проклятые слезы застилали мне глаза, и я ловила непонимающие взгляды коллег.

Уже из дома я написала главному редактору, что и как. Не для того, чтобы меня жалели, а чтобы не считали меня сумасшедшей, рыдающей над текстами. Заодно отпросилась на операцию. Я предпочитала говорить так, потому что «чистка» или «аборт» — эти слова вызывали во мне приступы рыданий и ненависти к самой себе.

Накануне операции я пошла на УЗИ еще раз. В другую клинику, к другому врачу. И я бесконечно благодарна той женщине. Нет, она не нашла моего малыша. Но она искренне мне сопереживала. Она даже позволила мне уже после процедуры остаться в ее кабинете, пока она пишет заключение. Хотя все остальные пациенты, я точно знаю, всегда ждали в коридоре.

Я сидела в темном кабинете, смотрела, как женщина в белом халате пишет страшные слова «неразвивающаяся беременность», и снова плакала. Все, это финал. Прости меня, мой малыш.

Дальше я сдавала все необходимые для наркоза анализы. Со всем этим и с тяжелым сердцем я пришла в клинику, заплатила 7 тысяч рублей и зашла в палату. Она была двухместной, но, к счастью (а может, нет), я была одна.

Грубоватая врач пыталась казаться душевной, но получалось плохо. Она дала мне кучу бумаг для заполнения, где среди прочих была анкета. Заполнить ее нужно было, чтобы кто-то (кто-то же смотрит на эти бумажки) понимал, что на аборт я иду осознанно. Зачем? Ведь я не делала выбор.

Еще врач говорит, что после операции надо бы сдать биологический материал (это она про моего малыша!) на экспертизу, чтобы исключить или выявить генетические отклонения. Сделать это нужно быстро, иначе материал станет непригодным (перестанет она так называть моего ребенка или нет). Звоню мужу, объясняю ситуацию. Да, он подъедет, заберет и увезет все, что нужно, в лабораторию.

Меня просят переодеться. Бесформенная одноразовая ночнушка, бахилы. Все ужасных холодных, каких-то даже мертвых цветов. За мной приходят.

Я всегда буду помнить тот темный коридор и яркий, слепящий свет операционной. Ремень на руку, слезы, липкий страх, заползающий под кожу. И  тут, как ведро холодной воды на голову, слова женщины-анестезиолога: «Ты чего так расстроилась-то?»

Где, где врачи этому учатся? Где они проходят эти курсы бесчеловечности? Я понимаю, профдеформация. Но неужели она может стереть элементарную логику и чувство такта?

В тот момент мне хотелось встать с кушетки и удавить ее тем же самым ремнем, которым она фиксировала меня на этой могиле моего малыша. Но иголка уже была в вене, и я выключилась.

Потом снова резкий яркий свет. Надо мной стоит мужчина, поднимает меня, ставит на ноги, придерживая, провожает в палату. Я понимаю, что это хирург, это он только что разделил меня с ребенком.

Он укладывает меня на кровать, предлагает теплое одеяло и советует поспать, попутно говоря что-то про тампон и про то, что все хорошо.

Мне холодно, я плохо понимаю, что произошло. Мне не больно. Не больно физически, но так саднит в области сердца.

Дальше назначения — антибиотики, противозачаточные, какие-то лечебные чаи. Господи. Забыть, убежать, умереть.

На работу я не выхожу еще несколько дней. Из дома строчу новости и тексты, загибаясь от боли. Да, мне больно так, что хожу я сложенная пополам. Поднимается температура. На второй или третий день я вижу причину своей боли — не все вычистили. Этого я, конечно, не желаю увидеть ни одной женщине. Но так тоже бывает.

После этих дней было многое — анализы, таблетки, приступы отчаяния и слез. Я много раз разговаривала со своим нерожденным сыном. Да, генетическая экспертиза показала, что в мае я должна была родить сына и он был генетически здоров. Но почему-то замер, забыл задышать, передумал.

Я часто говорила с ним, просила прощения и ждала какого-то ответа на вопрос: «Почему?» Я его не нашла. Это просто жизнь, так действительно бывает.

А еще я просила своего сына послать мне его братика или сестренку. Но он до сих пор не выполнил эту просьбу. Но я не в обиде, я точно знаю: он выбирает самых лучших!

P. S. Из книги «Посмотри на него» я узнала, что в Европе врачи умеют быть человечными, что они не назначают никаких антибиотиков после операции и обязательно отправляют женщину к психологу. Я не знаю, что должно произойти в нашей стране, чтобы к женщинам, которые теряют детей, начали относиться просто по-человечески. Когда в наших больницах начнут работать психологи, способные помочь женщине пережить потерю. Это важно.

Их сегодняшняя позиция — рядовой случай, «так бывает», «не реви, еще родишь». Это все не то, чего ждет мать. И если для врача этот случай сотый в практике, то для девушки может быть первым. И решаться будет не судьба «биологического материала», а ее ребенка. Осязаемого, вполне существующего. Потому что в тот момент, когда женщина видит положительный тест, она уже точно знает, какой он, этот ребенок внутри. И редко ошибается.

Зачем я исписала столько бумаги? Чтобы отпустить своего сына раз и навсегда. Конечно, я никогда его не забуду, он будет моим сыном, что бы ни произошло. Но пришло время отпустить его из своего сердца, а слово — оно в этом деле помощник.

А еще я хочу, чтобы женщины, столкнувшиеся с этой бедой, знали: они не одиноки. Они имеют право горевать, у них был ребенок, а не плод или биологический материал. Они стали матерями. Только, увы, в жизни так бывает…