Все записи
14:02  /  7.09.20

699просмотров

Незнакомец. Рассказ

+T -
Поделиться:

 

«Подъем, подъем, подъем!» — голос в голове. Не мой. Не мой? Не мой. Немой. Потому, что в голове. Пока я раздумываю об этом и соображаю, чей, понимаю, что проснулась. Удивительный инстинкт — автоматически подчинятся команде, а потом уже рассуждать, кто и по какому праву мною командует. Голос был отчетливый и настойчивый, какое-то время я старательно соображаю, кому же он может принадлежать. Первый и обычный подозреваемый — мама. Не она. Потому что командовал голос по-французски.

В моем случае разбирательства спросонья начинаются с установления языка. На каком языке приходят мне в голову мысли, сны и ругательства, вырывающиеся автоматически над ошпарившей меня кастрюлей или перед вильнувшим мне, всегда опаздывающей, нахально задом отчаливающим автобусом, зависит от того, что я смотрела или читала накануне, с кем работала и с кем общалась. Обычный мой контекст — французский. Это тот язык, на котором я не подыскиваю слова, не мычу и начинаю фразу не задумываясь о том, как я ее закончу. Я полагаю, это то, что называется «говорить свободно».

Я одна в своей парижской квартире. Под боком, уткнувшись мне в подмышку, спит мой собачонок — помесь чихуахуа с чем-то еще более капризным и истеричным, белый и пушистый, с мордочкой полярного лиса и характером, очень похожим на мой (это не комплимент). Я еще не шевелилась — привычка спанья с маленьким и нервным существом, который огрызается и может даже тяпнуть спросонья, если его невзначай потревожить, но он уже почувствовал мое пробуждение, и сопротивляется ему, делая вид, что ничего не замечает. Я заглядываю под одеяло и говорю с напускной бодростью, имеющей целью самою меня взбодрить и убедить, что мне в такую рань вставать — одно удовольствие : «Доброе утро! Подъем?!» Хитрая морда отворачивается и начинает усиленно сопеть: «Тебе надо вставать — вставай, а меня оставь в покое».

Мне сегодня на работу. У меня нет офисных часов с 9 до 17 каждый день. Я работаю по контракту. Обычно короткому — день, два, пол-дня, два часа. В этот раз у меня контракт на четыре дня. Переговоры по продаже наследственной фармацевтической фирмы. Основатель и владелец умер, наследникам бизнес не интересен, они его продают в обмен на беззаботное существование рантье где-нибудь в банановом раю. Я их не сужу. Я не знаю, что бы я сделала, если бы мне в руки свалились миллионы. Этот вопрос приходил мне в голову, но не задерживался — какой толк размышлять о вещах невероятных. Впрочем, дело видно, не только в невероятности: три желанья для волшебной палочки — вещь тоже маловероятная, но я давно и твердо знаю, чего бы я пожелала.

Рабочий день — в отеле Рафаэль на авеню Клебер, недалеко от Триумфальной Арки на Елисейских Полях. Мне туда к половине девятого. Переговоры начинаются в девять. Я ответственна за перевод между американцами, представителями фирмы, и заинтересованными покупателями из России и Израиля. Переговоры будут вестись группами. В порядке очереди. Так что у меня будет свободное время и перерывы. Я выбираю книжку с собой, собираю блокнот, наушники — обычные аксессуары вынужденного и неизбежного ожидания.

Кофе, единственная реальная радость слишком раннего для меня утра, новости в интернетном Le Monde, душ. Одеваюсь я как солдат, которому нечего размышлять над своей униформой — костюм, каблуки, плащ... и зонт? Да, и зонт, — из сгустившейся серости закапало. Каблуки суются в мешок как в школе сменная обувь, ноги суются в резиновые сапоги — я готова.  Метро линия 1 напрямую до Жорж V, и — бегом до отеля. Народ уже на месте, участники переговоров начинают спускаться в хол, некоторые выходят из ресторана после завтрака, бодро дожевывая и отыскивая глазами своих переводчиков.

Все шло гладко и по плану до перерыва. В перерыв я нашла случай отличиться. Сенсацией дня стал... мой собачий нюх. Во время обеда (ланча по-европейски, в полдень) я попросила нерафинированный бурый сахар к кофе. Мне сказали, что это он и есть. Сахар действительно был почти правильного цвета. Но запах у него был подозрительно конфетный. Вышел сам шеф повар. После моих комплиментов шефу за отличную кухню, я наябедничала на сахар. Шеф пошел проверять. Вышел он к нам во второй раз с выпученными глазами. Буквально. Я была права: сахар был обычный рафинад, окрашенный карамелью. Все за нашим столиком отшатнулись от меня, как от дьявола. Шеф в последующие дни подходил ко мне справляться о каждом блюде. Сахар так и не заменили. Распоряжения свыше. Большинство предпочитает этот - он слаще. А я в который раз в жизни убедилась, что имею талант оказаться в отщепенстве (читайте социальном вакууме) в любом контексте.

В остальном первый день прошел без приключений. К вечеру серенькая морось сгустилась в угрожающую плотную темь. С неба загромыхало, что-то заурчало и дождь полил, наконец, по-настоящему. Мне было море по колено, у меня были резиновые сапоги и отличный автоматический зонт. Зверь зонт. Выходя из отеля, я вздернула его как щит против небесного гнева в секущие темь струи воды и нажала на кнопку. На другом конце зонта раздалось болезненное «Ой!» Отдернув зонт, я увидела перед собой то, во что он воткнулся. И оцепенела. Передо мной стоял прямо и гордо, как прима-балерина, молодой человек. Средне-высокого роста, с отброшенной назад, как в боксе при ударе, головой с намокшими волосами и стекающими по лицу струями воды. На левой скуле под зажмуренным глазом прямо на моих глазах медленно загоралось алое пятно, которое он инстинктивно прикрыл ладонью. Hе помню своих извинений, помню, что через минуту мы оказались в баре в глубине холла отеля и молодой любезный бармен закручивал в белую салфетку лед. Незнакомец сидел слева от меня на высоком прибарном табурете и смотрел перед собой, не говоря ни слова. Я его, наконец, хорошенько рассмотрела.

Он был красив. Уничтожающе красив. Той красотой, перед которой опускаются руки от полной и абсолютной беспомощности. Очень стройный, с широкими, вразлет, плечами, худощавым мальчишеским лицом со скошенными худыми скулами и острым подбородком. Белокурые волосы, длинноватые, как у школьника, обросшего за летние каникулы, и спокойные медлительные доброжелательные умные серые глаза под сенью длинных не по-мужски ресниц. Есть у нас у каждого свой тип от которого темнеет в глазах и замирает в груди. Он был совершенно мой тип. От которого у меня темнеет в глазах и замирает в груди.

Я про себя выругалась. Я не верю в бога. Но не упускаю случая ему нахамить. Kогда мне не нравится то, что со мной происходит, я взываю его к ответственности. Абсурд, я знаю. Но в минуты смятения чувств нам всем нужен свидетель, который не возразит. Если божественное молчание — знак согласия, то мне страшно думать, с кем и с чем этот тип согласился на своем веку.

Красавец незнакомец взял лед, приложил к щеке, поморщился, вздохнул глубоко и с облегчением, облокотился о стойку бара и замер. Hе говоря ни слова и глядя прямо перед собой. Я почувствовала себя пятой собачьей ногой. Ситуация закруглилась в сцену, в которой мне не было места. Я начала сползать с табурета, повторила извинения, поблагодарила бармена за лед и участие и пожелала обоим хорошего вечера. По-прежнему не глядя на меня, незнакомец проговорил тихо и очень внятно: «Куда это вы? Сядьте, пожалуйста». И заказал два виски.

 

Продолжение следует

 

Рисунок автора

 

Другие рассказы из того же сборника:

Автопортрет

О "привязаться"

Гороскоп

Деревянная плошка

Сон

Новый Пигмалион

Стрекоза над одуванчиками

Правда о вранье

Моя деревня