Читатель: Мне показались интересными размышления О. Седаковой в связи с ее переводом «Божественной комедии» Данте.  Она пошла по пути составления подстрочника. И вот, что она в связи с этим пишет (цитаты выбраны из короткого предисловия к переводу, выделения мои):

…Тот, кто захотел бы теперь состязаться с Лозинским, идя тем же путем — сохраняя ритмическую и рифменную структуру оригинала, — просто обречен на поражение (о ритмической структуре, впрочем, могут быть споры, поскольку итальянский одиннадцатисложник — не регулярный пятистопный русский ямб, но такая замена давно уже стала традиционной, начиная с пушкинских подражаний Данте). Ни общегуманитарным тезаурусом Лозинского, ни его версификационной культурой, ни ресурсами русского языка, которыми он располагал, — ничем подобным наш современник просто не может обладать…

…Каждый раз, когда мне приходилось говорить о Данте в лекциях или выступлениях, я не могла привести нужный мне фрагмент в переводе М. Лозинского. Приходилось делать подстрочник. Повторю: нам необходим не какой-то другой стихотворный перевод, а простой подстрочник «Божественной Комедии», по возможности буквальный…

..Не предлагая полного буквализма, я все же всей душой за перевод, близкий к буквальному: повторю, близкий по возможности. Остается выяснить объем этого «по возможности». Он отвечает возможностям того конкретного переводчика, который за это берется. Его возможностям довериться своему языку и читателю, не слишком оглядываясь на то, что «по-русски так не говорят» и что «читатель не поймет»…

…Нужно ли говорить о том, что мы теряем в буквальном переводе? Мы теряем всю красоту и силу дантовского стиха, который врезается в память, в ум и в сердце вместе со всеми своими звуками — и вызывает вздох: да, иначе не скажешь.

…В качестве какой-то компенсации можно предположить другое, полярное отношение со стихотворной плотью «Комедии»: что-то вроде вольных вариаций. Буквальный, дословный перевод, с одной стороны, — и подражающая дантовской силе и скорости стихотворная вариация (возможно, совсем о другом предмете): из таких двух разных отголосков «священной поэмы, благословленной небом и землей», и сложился бы русский Данте..

Я не буду комментировать – текст достаточно прозрачный. Такой подход к переводу (высококлассный литературный подстрочник + подражающая … силе и скорости стихотворная вариация, возможно, совсем о другом предмете), несомненно, может распространяться не только на Данте, но и и на Томаса, и на Элиота (и, наверное,  на многих других, но про этих-то я точно знаю , т.к. переводил). То, что делаешь ты, это как раз та самая живая, самозабвенная стихотворная вариация, со всеми «улетами» от подстрочника, которые мне с моим педантичным стремлением сохранить малейшие оттенки смысла просто недоступны.

Автор:  Все это действительно относится к моему литературному «методу» за одним исключением. Ты пишешь: высококлассный литературный подстрочник + подражающая … силе и скорости стихотворная вариация. В том то и дело, что в моем случае «высококлассного литературного подстрочника» просто не существует. Английские слова рождают некоторые образы, которые благодаря не только их смыслу, но и их музыке, рождают русскоязычную стихотворную вариацию, подражающую оригиналу по "силе и скорости".

В этом смысле я абсолютный антипод Седаковой и нахожусь с ней, что называется, по разные стороны от Лозинского. Конечно, не зная итальянского, мне трудно оценить смысловую точность ее переводов Данте (думаю, что точность эта высокая), и ее подстрочники несут значительную академическую составляющую, необходимую для тех, кто изучает историко-семантическую основу его поэзии. Однако, ее переводы Элиота и один Томаса (Do Not Go Gentle Into That Good Night) не оставляют камня на камне от поэтической просодии оригинала. 

Читатель: У меня не было такой цели – сравнивать качество твоих и Седаковой переводов. Мне просто интересной показалось ее мысль о том, что всякая попытка сделать поэтически эквивалентный перевод заведомо обречена на неудачу. Вместо этого она предлагает «двухкомпонентный» перевод – один перевод буквальный, а другой свободный. Один условно отталкивается от смысла, а второй – от непосредственной эмоции, от просодии. В этой академической схеме она сознательно (и по складу своего дарования) занимает первую позицию, а ты интуитивно (и по складу твоего дарования) – вторую.  Так это выглядит для меня. 

Если взглянуть с этой точки зрения на Странствия волхвов, то ее перевод не так плох, а даже хорош, хотя и высушен. Здесь, как и в Божественной комедии, присутствует определенный нарратив, который она воспроизводит достаточно точно.

Автор: Это не совсем так. Вернее, совсем не так. Во-первых, у Седаковой всякая попытка, а это означает не только Данте, но и всякий поэтический перевод (если я не прав, пришли «выделение» Седаковой Данте в отдельную категорию поэтов, поэтический перевод которых невозможен). А во-вторых, я не прошу тебя «платить по ее долгам», а просто согласиться с ее тезисом или не согласиться с ним, избрав в качестве примера для этого мой перевод стихотворения Элиота Journey of the Magi (Путешествие волхвов).

Читатель:  Для начала я хотел бы определиться с понятиями:   

Для того, чтобы отделить то, что именно написала Седакова, от того, что я превратил в общую идею, достаточно прочесть ее эссе Перевести Данте. Оно очень короткое.     

Понятие «поэтически эквивалентного перевода» вряд ли может быть определено рациональным образом. Выработать формальный критерий, по которому можно было бы сравнивать перевод с оригиналом, невозможно. Для этого потребовалось бы ввести какую-то «метрику» в многопараметрическом пространстве поэзии, позволяющую определять «расстояние» от перевода до оригинала.

Если же представить себе, что где-то в платоновском пространстве существует идеальный перевод (т.е. перевод, который невозможно улучшить ни по одному из параметров таким образом, чтобы не ухудшить по каким-то другим), то, имея всю ту же «метрику»,  можно было бы говорить о близости любого частного перевода к этому идеальному. Но в реальности мы ничего не можем сказать ни об идеальном переводе, ни о метрике, поэтому я не возьму на себя смелость судить о том, насколько твой перевод объективно близок к «идеалу», а ограничусь абсолютно субъективным суждением  о том, насколько отпечаток твоего перевода в моей душе близок к отпечатку, который оставляет оригинал (буду читать сам и слушать, как читает Элиот).  Ну, а потом поковыряюсь со смыслами.

Автор: Эссе Седаковой я прочел, мое отношение к подстрочникам поэтических текстов уже высказывал – они совершенно необходимы, если за перевод берется человек, не знающий языка оригинала. Но лучше все-таки, чтобы знал, и в этом случае подстрочники только вредят. 

Читатель: Твой перевод по чувственности, темпераменту, звучанию очень хорош. Могу только радоваться этой твоей способности подхватывать и воспроизводить мелодию, способности, которой я, увы, лишен. Я понимаю, почему тебе не нужен подстрочник – он мешал бы непосредственности, спонтанности перевода. Ты переводишь «с пылу, с жару», пока чувство горячо.

Наслушался разных чтецов, включая самого Элиота. Очень помог вот этот (Дерек Аллен).

О смыслах:

Начать хотелось бы с канвы, с формального содержания. (Либретто марлезонского балета).

Первая часть – вроде бы «лобовое» описание путешествия Волхвов, ведомых странной звездой (звезда подразумевается, ибо сюжет это в христианском мире весьма избит. Символизм этого описания открывается с момента спуска в долину «ниже линии снегов». Описание этой долины и происходящего в ней с волхвами (вторая часть)  – это набор символов, смысл которых, видимо, в полной мере доступен лишь знатокам Священного Писания, к числу которых я не принадлежу. Но я не стал изучать чужие комментарии, которых много в интернете, а ограничился собственными представлениями, проверив их достоверность в том же интернете. По моему пониманию, речь идет о спуске из холода язычества (волхвы суть восточные маги, язычники) в более теплую плодородную долину иудаизма (виноградная лоза – ветхозаветный символ Израиля). Не понял, что там за 6 рук, мечущих кости на серебро, но ноги пинают пустые мехи, в которые уже не налить нового вина (Евангелическое: и никто не вливает молодого вина в мехи ветхие; а иначе молодое вино прорвет мехи, и само вытечет, и мехи пропадут; но молодое вино должно вливать в мехи новые; тогда сбережется и то и другое). До смысла других, непонятных мне символов (три дерева, белый конь) я не стал докапываться: для моих целей это не важно. Далее, иудеи ничего не могли сказать Волхвам, которым звезда, вроде бы, подсказывала, что родился новый царь иудейский. И те двинулись дальше за звездой, пока не нашли то, что искали. На сем путешествие закончилось. В третьей части стихотворения Волхв осмысливает происшедшее с ним. Рождество он понимает, как смерть языческого мира и власти Волхвов (магов). Волхвы чувствуют себя чужими в своих царствах, где люди все еще цепляются за своих жалких божков. Лучше уж умереть.

Теперь по деталям:

Первая строка: A cold coming we had of it. Моего английского недостаточно для ее ясного  понимания. Судя по разнообразию переводов это не только мои трудности: И холод же выпал (Седакова), В холод же мы пошли (Сергеев, плохо), Простуда нам грозила (Розов, нет слов), И вышли мы в стужу (Пробштейн, очень плохо, здесь «и» придумано только для сохранения ритма). Твое Холод снова идет и дальше 4 строки гораздо лучше. Первые 5 строк в оригинале закавычены. Видимо, это прямая речь, слова, произнесенные в начале путешествия, единственный глагол  coming – длящееся настоящее время. Именно так ты и перевел. Но снова в твоей первой строке кажется словом случайным. Если уж на то пошло, я бы перевел просто Холода наступают.

The very dead of winter. Твое: И смердит мертвечиной от этой зимы - прекрасно, но существенно более экспрессивно, чем оригинал. Мне кажется, что здесь речь идет о самой глухой зимней поре, самом разгаре зимы – не более того. У Седаковой: Темно, как в могиле - ну, совсем нет.

На подталом снегу. Никаких претензий, но у меня в голове звучит На раскисшем снегу. Более экспрессивно, раз уж ты стремишься добавить огня.

There were times we regretted The summer palaces on slopes, the terraces.  У тебя: Ведь когда-то мечтали и мы….  Нет, это не точно. Здесь речь идет о том, что Волхвов во время путешествия (время от времени, временами) охватывало отчаяние, и они в мыслях, в мечтах возвращались к оставленным позади летним дворцам и т.д.  А твое когда-то отправляет читателя к каким-то временам, предшествующим путешествию.

Then the camel men cursing and grumbling And running away, and wanting their liquor and women. Претензии к твоему переводу Но погонщиков ругань, ворчанье прервали мечты. С жаждой женщин и выпивки те устремляются прочь следуют из предыдущего комментария: если Волхвам мечталось когда-то, то погонщикам во время путешествия нечего прерывать. Впрочем жалобы на погонщиков в оригинале никак не связаны с прерыванием «мечт». Прозаически: И погонщики ругаются почем зря, требуют вина и женщин и, все бросив, сбегают

And the night-fires going out, and the lack of shelters. Перевод night-fires как ночные пожары опять же очень хорош экспрессивностью. Но если задаться вопросом: Какие ночные пожары могли преследовать путешественников в зимнюю пору?, то у меня ответа нет. А если даже представить себе эти пожары, то они going out, т.е. гаснут. И что в этом плохого? Мне кажется, что здесь речь может идти о кострах на ночлеге,  которые гаснут (огонь не удается поддерживать). Бесприютность: И не разжечь ночью костра, и не найти крова над головой.

Smelling of vegetation. Твой мир…полный запаха трав и цветов - снова очень хорошо и снова более экспрессивно в сравнении с оригиналом.  (В переводе Седаковой это самое неудачное место: долина… сырая, заснеженная (?), пропахшая овощами (?)). Но если бы переводчиком был я, то поискал бы что-то соответствующее символике почвы, на которой должна взрасти новая лоза. Эту сентенцию не следует рассматривать, как рекомендацию.

And feet kicking the empty wine-skins. У тебя: …и ноги пинали пустые кувшины вина. На мой вкус, неудачно по двум причинам. Во-первых, wine-skins не случайное слово в оригинале – это те самые мехи, которые я упоминал выше. Кувшины здесь никак не годятся (в них можно налить и новое вино, и старое), в крайнем случае «бурдюк». Во-вторых, пустые кувшины вина - оксюморон: кувшины могут быть или пустыми (кувшины из-под вина), или полные (кувшины вина, кувшины с вином), но никак и то и другое одновременно. Уж прости мне мой буквализм.

Finding the place. У тебя: Место для бивуака найдя. Это совсем не так по смыслу. Волхвы нашли не место, где можно встать лагерем, а место, которое искали (the place), т.е. нашли пещеру в Вифлееме, а в ней – младенца Христа, нового царя Иудейского. 

We returned to our places, these Kingdoms, But no longer at ease here, in the old dispensation, With an alien people clutching their gods. У тебя: Мы вернулись домой, к царствам этим. Они ж Несвободны и здесь, и сейчас, в позволении древнем, С чужими, сжимавшими крепко божков. Это мне не очень нравится чисто эстетически. Сомнительно выглядит: они несвободны и здесь, и сейчас (в каком смысле несвободны?), в позволении древнем (что за позволение? скорее уж «устроение»), с чужими, сжимавшими крепко божков (кто эти чужие?, почему выбрано прошедшее время сжимавшими, а не настоящее – «сжимающими»?). В оригинале же все прозрачно: возвращение в языческие страны это возвращение в прошлое людей, которые увидели будущее (Рождество), они испытывают отчуждение от соотечественников (язычников, цепляющихся за своих богов) и чувство обреченности (скорее бы умереть).  Прозаически: «Мы вернулись в наши места, в эти царства, Но здесь, в старом устроении, нам уже не по себе  с чужими людьми, цепляющимися за своих богов». Я знаю, что ты не любишь возвращаться к своим переводам (видимо, из опасения утратить спонтанность), но здесь, мне кажется, это стоит сделать, ибо обсуждаемое место – одно из ключевых в стихотворении.

Автор: Первый пункт твоего комментария требует, видимо, моего более глубокого контранализа и (соглашусь) дополнительной «домашней работы»: Поэма Путешествие волхвов – это не просто поэма о паломничестве в Вифлеем. Эта поэма - иносказательная дорога самого Элиота от безверия к вере, от отрицания Бога к его приятию, полному с ним слиянию. Не случайно, что концовка поэмы оставляет ощущение неисполненности и даже бесцельности в конце пути. Сами Волхвы в полной растерянности: они пришли наблюдать Рождение, а вокруг только знаки Смерти (видимо смерти языческих институтов, к которым принадлежали сами волхвы). Эти знаки столь сильны, что сами волхвы начинают готовиться к собственной смерти, чтобы родиться вновь уже в христианской вере. Последняя строфа поэмы – это описание Смерти институтов. Сам Элиот, будучи интеллектуалом, довольно быстро разделил в своем сознании Веру и ее Институт, что оставило его в полном смятении, поскольку Институт веры полностью заслонил в ежедневном бытии саму Веру, сделав ее просто одной из функций Института. Обрати внимание на то, что, если во всех предыдущих строках поэмы автор употребляет местоимение множественного числа «мы» (относя его к волхвам), то в самой последней строке у него местоимение «я», четко указывающее на реального участника этого путешествия.

Оригинал

We returned to our places, these Kingdoms,

But no longer at ease here, in the old dispensation,

With an alien people clutching their gods.

I should be glad of another death.

Дословный перевод

Мы возвратились к нашим местам. Этим Королевствам

Но нам теперь здесь неспокойно, в старом изволении

С чужим народом, вцепившимся в своих богов

Я должен радоваться другой смерти.

Мой (измененный) перевод

Мы вернулись назад к тем местам, к Царствам этим. Теперь

Неспокойны мы здесь, в изволении древнем,

С чужими, опоры взалкавшими в старых богах.

Как бы рад я увидеть еще одну смерть.

Перевод О. Седаковой

Мы возвратились к себе, в эти царства.

Но что теперь делать здесь, на старой свободе (???),

Среди чужого народа, цепляющегося за своих богов.

Скорее бы (???) другая смерть.   

Найденная тобой притча о трех деревьях действительно очень красива и является еще одним примером дихотомичности ветхо- и новозаветных интерпретаций католической (основной) ветви христианства и его православного «отростка», отличавшегося рядом ортодоксальных «новшеств», более роднивших  его богатой (и поэтизированной) Византией , чем с аскетичной и открыто жестокой испанской инквизиции (то есть доказывает прямо обратное твоему посылу).  Мои три кривых деревца, подпиравших угрюмый закат  это не отражение  поэтических мечтаний трех деревьев (два из которых сбылись, хотя и не прямым образом), а аллюзии к трем грубо отструганным крестам, на которых под тяжким небом были распяты Иисус и два разбойника. Я думаю, что Элиот был совершенно не знаком с православием и олицетворял себя, как сейчас бы сказали, с «мэйнстримовым» христианством. Именно поэтому твою версию о влиянии православной интерпретации «сказания о трех деревьях» на творчество Элиота следует признать менее состоятельной. Поэтому повторюсь еще раз: мое переложения дословного перевода And three trees on the low sky (и три дерева на низких небесах) как Три кривых деревца подпирали угрюмый закат - есть поэтический образ трех грубо оструганных крестов с распятыми на них Добром и Злом под низким, нависшим грозовым небом, откуда вот-вот «развергнутся хляби небесные».

Читатель: Не пускаясь в обсуждение особенностей христианства в его католическом и православном изводе, замечу только, что притча о трех деревьях вполне хорошо себя чувствует и в католическом мире, который отнюдь не сводится к испанской инквизиции. См. например. А вот - вариация этой притчи, где три дерева суть три ливанских кедра. Это больше соответствует МОЕЙ оптике (я пробовал переводить «художественно», и у меня образовались как раз три кедра, представь себе). Разумеется, все это не отменяет ТВОЕГО видения, но делает его оспариваемым.   

Это иносказательная дорога самого Элиота от безверия к вере, от отрицания Бога к его приятию, полному с ним слиянию. Насколько я могу судить по нахватанным на скорую руку знаниям, это не совсем так: 29 июня 1927 года Элиот перешел в англиканство из унитаризма. Впрочем, это не слишком важно, поскольку так или иначе речь идет об обретении некой религиозной истины.

Последняя строфа поэмы – это описание Смерти институтов. Совершенно не согласен. Она – о разрыве с прежними верованиями (религиозными традициями) и о тяжести сосуществования с прежними единоверцами. В этих Королевствах все то же самое, но Волхв уже другой, ему неуютно. Ожидание им еще одной смерти (или другой смерти) для возрождения в жизни вечной – вполне в христианском духе.   

Проблема перевода old dispensation. Ты переводишь как  старое изволение. Изволение - это (книжн. устар.) воля, желание; позволение. Не понимаю, как это интерпретировать в данном контексте. Перевод Седаковой меня тоже не устраивает: что за старая свобода?  Все встает на свое место, если перевести dispensation как завет или закон (словарь позволяет).