Этот рассказ - моя последняя публикация на "Снобе". Ровно год назад меня пригласил в проект его шеф-редактор Сергей Цехмистренко (в далеком прошлом ученик моей мамы. которому она преподавала историю и обществоведение и под влиянием уроков которой он закончил истфак МГУ и стал кандидатом исторических наук). Будучи уже тогда (и оставаясь сейчас) убежденным противником социальных сетей, я тем не менее решил еще раз ("как истинный ученый") поставить эксперимент на себе и проверить собой два великих постулата:

1. То. что не убивает нас, делает нас сильнее

2. Чтобы победить болезнь, надо ею переболеть

И я действительно за этот год переболел самой страшной из всех болезней социальных сетей - болезнью "социального эксгибиционизма". Эта болезнь, не убив меня, сделала значительно сильнее. И спасибо "Снобу", что я переболел ею в гораздо более легкой форме (чем зараженные ею в Инстаграмме и и Фейсбуке) и даже приобрел иммунитет.

А мои "Диалоги о художественном переводе" уже приобрели и еще приобретут своего Читателя (с большой буквы и в единственном числе), для чего существует много возможностей за пределами социальных сетей.

                                                        ***

                                                                                              А. Г.                   

Когда все кончилось и больше уже ничего не могло случиться, она стала вспоминать свое будущее. Это было все, что у нее тогда осталось.  Воспоминания не ранили и не душили ее – они были просто как старое вино, которое испортилось, так и не став выдержанным, и которое все равно хочется выпить, чтобы представить себе, каким оно могло бы быть. Эти воспоминания и были ощущениями несостоявшегося будущего, только в прошлом времени.

Воспоминание первое – сон. Теперь он глубокий, полный, спокойный, с тихонько посапывающим у мужской подмышки умиротворенным чувством долга. Правда, постепенно сон населяется людьми и звуками, с ним пришедшими и с ним же канувшими в небытие. Эти звуки – как те влажные оттенки, которыми она наполняла пространство своего призрачного неба.

Очень-очень давно, целую вечность назад, она хотела учить детей рисованию, но ее хозяйка-мать не отпустила ее в дальний азиатский университет.  А в Москве с таким носом и черными кудряшками брали только на бухучет.  И скоро, чтобы выжить, она стала мысленно представлять себе, какой краской пахнет дебиторская задолженность, и какими неспешными штрихами прорезано положительное сальдо. Еще один раз она смогла коснуться гуаши и маленьких мелков не украдкой, во сне, а в домашней мастерской их начальника отдела, но когда маленький верткий тип из органов попросил ее выступить на собрании и осудить начальника, она со страхом и отвращением согласилась – семья не смогла бы пережить ее увольнение. Начальник отвечал за организацию выставки детских рисунков, и на одном из них трехлетняя девочка по неумению нарисовала на Спасской башне Кремля шестиконечную звезду. Через много лет, когда уже стало можно, она посетила персональную выставку своего бывшего начальника в Мадриде, где тот давно уже жил. Голубые гребешки прибоя источали полузабытый аромат черемухи, грубоватый вблизи хаос мазков складывался в отдалении в мгновенную прозрачность воды и неба, и где-то совсем далеко угадывалась дымка невозможного в этой безграничности прибоя. Тогда она впервые поняла, что означает будущее в прошлом времени – тоскливая невозможность слабого человека менять усилием воли направление своей жизни, как меняют направление перемотки магнитной ленты в магнитофоне.    

Людей и звуки, быстро населявшие ее сон, привел с собой он. И еще он привел с собой слова. Он тоже, как и она, не мог быть самим собой и для выживания паял какие-то железки в научно-исследовательском институте. А ночами играл в слова, пытаясь хоть чуть-чуть проникнуть в их хрупкую вязь, как это удалось его кумиру Набокову. Окунувшись вместе с ним в эту призрачную игру, она, наконец, примирила в своем сознании серое настоящее и свое в нем существование.  Потому что с ним можно было все то, что еще недавно казалось немыслимым – песчаные дюны далекого озера, бессонные ночи перед тем, как к горстке людей попадет новая горстка слов, оглушение от успеха и злость от неудач.  А главное, - возможность освобождения и такой близкий запах красок и звуков. Ну, просто протяни руку – и он твой. Она была готова идти за этим человеком куда угодно, потому что поверила в то, что свобода существует. И она дала слово быть с ним, если эта свобода придет. Это было только одно слово, которое зависело от нее, но оно стоило всех остальных.

Воспоминание второе и последнее – пустота. Здесь все было не так, как во сне, а наоборот. Сначала с этой пустотой еще как-то можно было жить. Именно в этой, неполной пустоте она стала, наконец, женщиной, которую хотят просто потому, что она женщина.  Тем из ее подруг, кто прошел это за тридцать или сорок лет до нее, такое состояние было странным. В их возрасте важнее было собственное здоровье и благополучие детей и внуков, но она купалась в неге желания, и краски, наполнявшие до этого всю ее скрытую от других жизнь, стали тускнеть. Со временем, правда, нега стала дежурной, а пустота плотной, ее можно было резать словами, только сил на это уже не оставалось. Да и слов, которые она познала вместе с ним, не было тоже.

А он не мог ждать. Он шел вперед и уже видел впереди невидимую для других вязь слов. Еще чуть-чуть и она становилась его. Их. В тот день он сказал ей, что, наконец, может играть в слова уже не только по ночам, а ей будут принадлежать все краски, какие она пожелает. Она испугалась. Дети, далекий университет, бывший начальник и вообще все, что так и не произошло – это было по-настоящему в прошлом. То, о чем она часто вспоминала, – было непостижимым будущим. Между прошлым и будущим оставалась непреодолимая бездна. И эту бездну он дарил ей? Как же он мог? За что? За ее верность? А как же ее будущее, которое можно было просто и безнадежно ждать? Только теперь (в своем неслучившемся будущем) она понимает, что больше всего тогда она поверила не в саму свободу, а в ее сладкую недостижимость. И вообще, слабый человек не приближает будущее – он только вспоминает о нем.

В панике она бросилась к тому, кто по утрам давал ей свою подмышку, а ночами снова и снова превращал ее в женщину. Но тот говорил на другом языке, у него было двое детей и куча долгов. И еще он искренне не понимал, что же ей еще нужно…

Когда все кончилось и ничего уже не могло случиться, пустота стала полной.  В ней не осталось красок и свободы. Даже их невозможности в ее будущем прошлом времени.

                                                                      Москва, 19 июля 2008 г.