Перевод – это всегда кража. Пусть невольная, стыдливая, неосознанная, но кража. Как правило, переводчику не представляется возможным в этой краже оправдаться, поскольку редактор перевода и его читатели не владеют языком оригинала в той степени, в которой можно почувствовать все тонкости языковых переходов. Хороший перевод сам по себе является продуктом сложного социо-культурологического анализа текста, который часто на подсознательном уровне происходит в голове переводчика, совмещающего отображаемые языком оригинала реалии МЕСТА и ВРЕМЕНИ автора, с реалиями, в которых проходит жизнь будущих читателей перевода.

В этом анализе переводчик остается один на один с двумя языками и только он и никто другой будет решать, каким увидят автора иноязычные читатели. Когда впервые читаешь на английском языке рассказы О. Генри – с языком тяжеловесным, как бы медленно-раскачивающим сюжет, подчеркнуто приглушенным, - то потрясаешься искрометностью, внутренней динамикой и грустным (почти чеховским) сарказмом, которым наполнили их  К. Чуковский, М. Лорие, Н Дарузес, Е. Калашникова. К сожалению, их состояние «между языками» в процессе этих переводов так и осталось «за скобками» для иноязычного читателя. Может быть, если бы они сумели это состояние описать, хотя бы в подстрочнике, нам легче было бы совместить в своем сознании англоязычного и русскоязычного О. Генри, Шекспира и Фроста…

Много лет спустя, переводя на русский язык Джона Апдайка, я сам уже почувствовал острую необходимость «исповедоваться» в побудительных мотивах того или иного выбранного мною языкового перехода. За двенадцать лет, прошедших с момента моего отъезда из СССР (на дату создания этого перевода), русский язык стремительно насыщался (хотя, не могу сказать, чтобы всегда при этом обогащался) лингвистическими «кальками» из жизни, проходившей по ту сторону рухнувшего занавеса.  Мне стало просто необходимым проверить, как эти «кальки» будут поняты и приняты по его другую сторону. И здесь мне очень повезло – рукопись моего перевода попала к редактору одного крупного московского издательства, имевшей переводческое образование и большой стаж переводческой работы. Она (назовем ее здесь Редактором) не стала перечеркивать и кромсать  куски моего перевода, а предпочла просто разговаривать со мной, посылая мне свои комментарии и предложения в виде ссылок на определенные части текста. Сначала я отвечал ей неохотно, разрозненно и нерегулярно, а потом втянулся, и постепенно мой черновик перевода превратился в «подложку» нашей заочной дискуссии. Я вел ее не только (и, может быть, не столько) как переводчик, но как заинтересованный читатель и наблюдатель языковых и культурных этимологий на границе языковых состояний.  В результате нашей двухмесячной  переписки возникли эти заметки на полях, которые я уже не могу отделить от самого перевода.

Джон Апдайк Вольная птица(1)

FREE by John Updike (New Yorker, January 8, 2001)

- У нее и правда красивые глаза, - это были слова его матери, когда она в очередной раз приехала навестить сына Генри в город, где тот жил со своей женой. В этом же городе со своим мужем жила Лайла. Откуда было знать его матери, что у ее сына и Лайлы был роман – один из тех, которые похожи на степной пожар от неосторожно брошенной спички. И как его ни туши, он все равно пробивается назад. Лайла, однако, хорошо знала, что имеет дело со своей тайной свекровью, что привносило в ее отношения с пожилой женщиной неестественную живость, блеск глаз и всевозможные словесные церемонности(2).  Как-то раз, когда мать Лайлы была в компании разгоряченных молодых пар на небольшой вечеринке, которую устроила для них Лайла, Генри поразился, разглядывая в профиль эту тучную особу, которой было явно за шестьдесят, как могла она – рыхлая, неприметная, лишенная каких-либо признаков пола, - произвести на свет такое маленькое чудо, такой чувственный возбудитель восторга. Замечание матери словно отпустило ему грехи незаконной любви. Кроме того, у обеих женщин была общая любовь  к природе – они знали названия почти всех местных цветов и птиц. Зная эту любовь, он часто встречался с Лайлой в маленьком коттедже, на берегу озера, на самой окраине их городка. Коттедж этот старшая по возрасту и свободная от предрассудков подруга Лайлы отдавала в их полное распоряжение. Холодная осенняя погода, затхлый запах холстины(3) и плетеной летней мебели, голый матрас, холодильник, отключенный на зиму, словно пробуждали тепло их обнаженных тел(4). За окном рябилось озеро, и белки безнаказанно носились по крыше. Наклоняясь над Лайлой, он погружал свой взгляд в ее широко раскрытые глаза, которые и, правда, были красивы – зеленовато-карие, цвета незрелого лесного ореха с черными зрачками, увеличенными в наброшенной от его головы тени. В крыше коттеджа было прорублено окно, и он мог видеть его прямоугольные очертания в зазубринах(5) веточек и сосновых иголок, отражавшихся во влажных сводах ее вспугнутых, пронзительных глаз.

Отношения его матери и его жены так никогда и не стали теплыми: Ирэн была слишком манерна, слишком правильна и слишком бесстрастна(6). Для Генри она была ступенькой вверх, пропуском в круг достаточно состоятельных адвокатов, финансистов и университетских профессоров, однако в тесном, размеренном укладе(7) все проявления близости были строго отмеряны и с годами становились все реже. Генри  старался подавлять свое влечение(8), он даже наслаждался все возрастающей сухостью их отношений и без напряжения играл роль породистого истукана. Его мать, бурно проявлявшая свои ожидания в отношении Генри, что было продолжением ее собственных несбывшихся надежд, с неудовольствием наблюдала за натянутостью их отношений. Ее неудовольствие еще больше укрепило Генри, когда с другими женщинами, и прежде всего с Лайлой, он забыл о супружеской верности и по настоящему вдохнул влажный и терпкий воздух свободы.

День был солнечным, но холодным, каким иногда бывают отсыревшие октябрьские дни. Ему никогда не забыть, как Лайла неожиданно разделась и прыгнула в воду с неразобранного еще причала и плавучих мостков. Великолепный прыжок, согнувшись: ягодицы, сложенные в сердечко, прорезанное вертикальной линией прямо посередине. Маленькая мокрая головка, похожая на голову выдры, показалась из воды. Веки Лайлы дрожали. «У-у-уххх!» выдохнула она.

- Неужели тебе не холодно? - прокричал он, балансируя одетым на вихляющихся под ним мостках и пытаясь разглядеть за осенними деревьями охочих на женские тела наблюдателей.

- Да это ж кайф, - Лайла гримасничала, пытаясь сдержать клацающие зубы, – хочешь словить такой же? Ну, давай, Генри, прыгай сюда.

Она поплыла баттерфляем, широко раскидывая руки. Холмики ее грудей взмывали над водой.

- Только не это, ну, пожалуйста, - взмолился он, хотя после такого эротического представления у него просто не было другого выбора, как сбросить свою собственную одежду, откинув ее подальше, предохраняя от водяных брызг, и неуклюже бултыхнуться с остановившимся на мгновение сердцем в черную воду озера. Первое, что он увидел, когда голова его показалась из воды, были розовые листья болотного клена, сморщенные и напоминавшие маленькие кораблики. Тело в воде казалось раздувшимся и полыхало, словно после удара молнии. Лайла быстро уплывала от него к центру озера, и ее мускулистые ноги взбивали белую пену. Еле переводя дыхание, он по-собачьи подплыл к причалу и снизу увидел деревья, со всех сторон окружавшие золотистую глубь. Он был словно в центре небесного купола. Он подумал, что именно в такие минуты жизнь срывает запретные плоды, хранимые для него вселенной. Это было роскошество плоти, которой он обладал: маленькая мокрая головка, блестящие глаза испуганной выдры, маленькие груди. Электрические разряды волнами отливали от его вен, кожа постепенно высыхала под полотенцем, предусмотрительно захваченным Лайлой.

А потом жизнь наполнилась обыденными вещами. Он размышлял о том, сумеет ли Ирэн почувствовать запах черного озера, исходящий от его кожи, удивится ли она тому, что его волосы влажны, как будто от вечерней сырости. Ему не удавалось так хорошо скрывать супружескую измену, как Лайле, потому что он никогда полностью не отдавался их связи. Благословенье матери не уберегло его от гастрита и угрожающего диагноза врача: «Вас, голубчик, определенно пожирает что-то изнутри».

Правильность диагноза потрясла Генри. Его неутолимое желание Лайлы напоминало зверя. Время от времени оно вгрызалось в него и выедало его в темноте.

- Это работа, - соврал он.

- А если немного приспустить(9)?

- Пока не могу. Мне надо получить повышение по службе.

Доктор вздохнул. По его плотно сжатому, утомленному рту нельзя было сказать, знал ли он наверняка или только догадывался.

- Пока что, Генри, Вам надо какое-то время прожить в Вашей нынешней должности. Чем-то надо поступиться. Вы хотите всего сразу.

Последняя фраза была сказана с таким нажимом, который как будто, как когда-то неожиданное благословенье его матери, заклеймил непрактичность Генри. Сам воздух вокруг, как ему иногда казалось, был соткан из паутины свидетелей, паривших над ним, надзирающих над его судьбой, в то время как он плутал в тумане.

Он перестал участвовать в кампании по сбору церковных пожертвований, где был заместителем председателя. Это, а также отказ от кофе и сигарет, немного подправили желудок, однако не прекратили его терзаний, пока Лайла неожиданно, по причине, которую она так ему никогда и не назвала, призналась в их связи своему мужу Питу. Не прошло и года, как они уехали во Флориду, откуда до него дошли слухи об их разводе. Ее супружество всегда было для него загадкой.

- Я ему не нужна, - как-то сказала она ему, глядя  в сторону поверх его плеча.

В глазах ее были слезы, что случалось с ней очень редко.

 - Ему нужна лишь моя задница.

Генри не поверил своим ушам, но не осмелился переспросить. Впрочем, было еще много вещей, которых, как он понял, он не хотел знать, - не удивительно, что другие казались ему такими умными. Хотя жизнь наградила его продвижением по службе, отдыхом во Флориде и штате Мэйн(10), дала ему внуков, и позволила под руководством Ирэн еще успешнее справляться с ролью породистого истукана, другого зверя в его жизни уже не было – пожар пожрал самого себя.

Ирэн умерла от рака, когда ей было за шестьдесят, и он стал свободным(11). От своих друзей - тех, которые знают все тайны независимо от того, как тщательно их скрывают, - он регулярно получал сведения о Лайле и знал, что она снова, после двух браков, последовавших за разводом с Питом, была не замужем. Второй раз она вышла замуж за человека старше ее, который оставил ей немного денег, в третий раз ее муж был младше ее, и этот брак, естественно, распался. Он узнал ее адрес и написал ей короткое письмо, в котором просил разрешения приехать. У них с Ирэн вошло в привычку уезжать зимой на пару недель во Флориду, где они постоянно останавливались в одной и той же гостинице на острове недалеко от западного побережья. Гостиница эта нравилась Ирэн больше, чем ему, и пахла потемневшим от времени сосновым и тиковым деревом. На стенах ее длинных коридоров были развешаны чучела тарпона и меч-рыбы, старые фотографии, сделанные на рыбалках и запечатлевшие разрушения, которые приносили обрушивавшиеся на остров ураганы. На освещаемых солнцем широких лестничных площадках были установлены витрины с коллекцией раковин, снабженных выцветшими чернильными этикетками. Гостиница пахла Флоридой времен дикого юга, спартанского рая богатых мужчин, какой она была задолго до того, как  превратилась в исторический заповедник демократии и национальный дом престарелых. После смерти Ирэн, двух лет их общей агонии, многочисленных больниц, надежд, угасания, безнадежного отчаяния, а затем посмертных месяцев облегчения, горя и ужасающе постоянного небытия Генри старался не отступать от маршрутов, которые Ирэн пролагала для их совместных поездок.

Гостиница находилась на западном побережье к югу от Порт Шарлотт, а Лайла купила квартиру на восточном побережье в Дирфилд Бич, к северу от Форт Лодердейл, что делало поездку довольно утомительной. Надо было ехать на юг, а потом свернуть на восток и ехать против солнца, огромным зерном нависавшим над монотонным ландшафтом болотистого побережья. Затем надо было преодолеть пробки восточного побережья, создаваемых напористыми загорелыми водителями, многокилометровые шеренги одноэтажных домов под белыми крышами, выстроенных на плоских песчаных пляжах, что напомнило ему прожаренный на солнце Чикаго. Пробираясь между этими шеренгами домов, он полностью потерял ориентацию. Старость, как он открыл для себя, приходила к нему постепенно, словно обманывая сознание. Он уже не мог верить себе, читая уличные знаки, разглядывая сами улицы в зеркале заднего вида или просто принимая нестандартное решение. Он три раза останавливался и спрашивал дорогу. При этом он инстинктивно держался подальше от молодых людей на ярко освещенных улицах и всегда обращался к старикам, выглядевшим пугливыми и подозрительными. В конце концов он отыскал жилой комплекс Лайлы и, чуть было не проскочив нужный въезд, за которым скрывалась невидимая с улицы стоянка для посетителей, въехал вовнутрь. Он стоял во внутреннем дворе, окруженном с четырех сторон трехэтажными строениями, выходящим на двор своим застекленными соляриями. Сверившись по своей бумажке, он позвонил в дверь первого этажа. Дверь открыла маленькая женщина с загорелым лицом, цветом и морщинками напоминавшим грецкий орех, - следы тридцатилетнего пребывания под палящим солнцем. Ему стоило большого труда совместить в своем сознании Лайлу и эту открывшую ему дверь женщину.

- Генри, дорогой, - сказала женщина, и это было больше похоже на подтверждение его прибытия, чем на приветствие. – Ты опоздал больше, чем на час.

- Дорога заняла больше времени, чем я думал. И потом я

долго крутился в паре кварталов от твоего дома. Извини, пожалуйста. Ты всегда говорила, что я медлителен.

Она стояла, подняв лицо к нему и не двигаясь, и он сообразил, что она ожидала поцелуя. Вдруг он вспомнил, что не прихватил с собой подарка. Их отношения раньше всегда были такими, что они просто приносили друг другу свои тела. Он поцеловал ее в щеку, и губы ощутили шершавую теплую кожу. Совсем как на подушечках собачьих лап.

- Не могу сказать, чтобы еда остыла, - я приготовила салат из цыпленка и положила его в холодильник. Я, честно говоря, уже подумала, что ты совсем не приедешь.

Раньше он несколько раз не являлся на их встречи: задерживался на работе или не мог бросить дела по дому. Ее раздражение всегда было мимолетным и никогда не приводило к долговременным размолвкам(12), из чего он заключал, что, как это не странно, он также имел над ней власть. Он слушал ее и почти не замечал южного акцента, разве что слегка смягчаемые согласные на концах слов. Однако, манеры ее были достаточно вызывающими. Так ведут себя избалованные мужнины жены, у которых, что на уме, то и на языке, и которые считают, что нахальство – второе счастье. На ней были бледно-лиловые брюки, абрикосового цвета шелковая блузка, расстегнутая на две верхних пуговицы, сандалии на белой платформе, из которых были видны пальцы с пурпурными ногтями. Наряд этот был типичным для Флориды, из тех, который женщины ее возраста не осмелятся носить в других штатах.

- Прости меня, пожалуйста, - он старался быть вежливым.

Движение ее руки было вполне красноречивым. Всю дорогу к ней его сердце стучало внутри глухим молотом, и в какой-то момент, когда он блуждал в шеренгах домов Дирфилд Бич с неестественно зелеными газонами, обсаженными лимонными деревьями, сердцебиение стало невыносимым, и его сковал страх. Сейчас, когда Лайла была рядом и ее можно было запросто обнять, его охватило какое-то оцепенение, на лбу выступил пот – результат предчувствия, которое он испытывал каждый раз, когда ему казалось, что Ирэн внезапно становится хуже, или в бесконечную череду последних ночей, когда единственное, что он мог, это не заснуть, держать ее за руку и давать ее кубики льда. Когда все было кончено, его друзья открылись ему(13), что он был великолепной сиделкой. Но он сам знал, что был просто псом, который верно служил немногим еще неопороченным клятвам супружеской верности – «в болезнях и здравии».

Он услышал плеск воды за своей спиной. В центре внутреннего дворика жилого комплекса находился бассейн, звуки которого проникали через раздвинутые двери комнаты. Эти звуки смешивались со звуками детской игры в «квадратики», тарахтеньем заводимых автомобильных моторов, шелестом пальм в их доисторической неловкости, звяканьем кубиков льда о стенки стаканов на подносе в соседнем солярии, выходящем на этот общий дворик. Покачиваясь на своих неуклюжих сандалиях, она вела его в гостиную, и он отметил сохранившуюся в ней гибкость, несмотря на годы, утяжелившие ее бедра и сделавшие немного дряблыми коричневые от загара руки. Ее черные с проседью волосы были коротко подстрижены - обычная прическа в жарком климате - и плотно облегали аккуратную голову, немного закрывая гибкую шею пловчихи. Тело ее напомнило ему маленькое озеро и саму ее, ножом входящую в воду. Внутри ожил и тяжело заворочался старый зверь, и желудок ответил на его ворочанье ноющей болью. Остаток их жизней уже не имел значения для него: он чувствовал себя с этой женщиной дома, их тела призрачно скользили между креслами, стеклянными столиками, всей этой влажноватой мебелью вечного лета.

- Я всегда тебя прощала, - ответила она.

Прощала его. За что? За то, что он спал с ней? За то, что после всего оставил ее, гоня в панике машину по грязной дороге?

За куриным салатом, белым вином, чаем со льдом и лимонным пирогом они много говорили о десятилетиях их жизни друг без друга. Ее мужья, трагедия его жены, разбросанные по стране дети, ожидаемые болезни и необходимые физические упражнения, благодаря которым они старались поддерживать себя в форме и как можно дольше сохранять ощущение молодости. Ему показалось, что они оба были горды своим здоровьем, тщеславно обмениваясь о нем медицинскими сведениями.

- Почему ты рассказала все Питу и уехала на юг? - наконец задал он вопрос. – Чтобы сбежать от меня? Что, не было другого способа?

Она как будто ничего не помнила и ей пришлось сделать усилие, чтобы получше рассмотреть тот кусочек далекого прошлого.

- Ну,.. мы часто говорили с мужем о Флориде, а потом он нашел там подходящую работу. Мне надо было вычистить дом. А ты был пылью под кроватью(14)... Генри, дорогой, ну, не будь таким грустным. Просто тогда пришло время.

Она повернула голову, в профиль она удивительно напоминала свою мать.

Он наблюдал за ее поведением, за ее жестами и языком и они показались ему вульгарными, как это обычно бывает у женщины, которая занята лишь своим телом и желаниями. И все же ее примитивная в его глазах жадность жизни была частью того, что он любил. Это было прямо и просто. За два часа они вдоволь наговорились. Да к тому же они вообще не были созданы для долгих разговоров и запутанных признаний. Их отношения были простыми  - каждый друг для друга, - и проведенные вместе часы были столь наполненными, столь редкими, столь постыдно украденными, что не оставалось времени ни на что кроме восторга и обладания. Тени все больше и больше заполняли ее небрежно обставленную металлической мебелью квартиру с купленными по случаю(15) акварелями на стенах. Лучи заходящего солнца достигли пальмовых циновок рядом со стеклянным столиком, за которым они сидели, потягивая белое вино. Ощущение жуткой скованности охватило его. Он никогда не оставался с ней так долго вдвоем в такое позднее время.

Она поднялась, скинув с ног свои глупые сандалии. Их тесемки оставили на ее костистых, покрытых синими прожилками вен ногах красные отметины. Ноги ее были такими же мускулистыми и в прожилках вен, как и тридцать лет назад.

- Как насчет того, чтобы искупаться? – спросила она.

- Так поздно?

- Самое лучшее время. Еще тепло и детей уже нет - водные процедуры на сегодня закончены.

Она тронула себя за плечо, как будто начиная раздеваться.

- У меня нет плавок.

- Можешь взять плавки Джима. Он, кажется, оставил три пары, - засмеялась она. – Можешь немного отпустить пояс. Он был просто ребенком. Играл мышцами живота и думал, что этим страшно меня поражает.

Генри неспешно, с облегчением поднялся, и встал рядом с Лайлой. Ее серьезный маленький рот, верхняя губа, теперь покрытая паутиной крошечных складок, изумительные глаза, сверкавшие как бриллианты в ворохе скомканной бумаги, яркие карие отблески материнского желания того, чтобы он жил, был мужчиной. Ее собственных желаний.

Приглашение застало его врасплох.

- Я…

Он не хранил верности. Как не хранила его она – верности телу Джима, деньгам его предшественника, Питу и его обладанию ей. Два года провел он, лежа рядом с Ирэн, чувствуя как растет ее болезнь, словно их общий ребенок. Он не спал в тени молчания, изумляясь неприкосновенной красоте ее стойкости. В темноте ее страдания как будто накаляли ее тело. Когда конец уже был близок, в промежутках, когда спадала пелена обезболивающих лекарств, она заговорила с ним так, как никогда до этого, легко, как с еще одним ребенком, которого она хорошо не знала, но с которым уже успела провести долгие вечера.

- Мне кажется, что они просто шутят над нами, - сказала она. – Что, если ты еще не готов к последней дороге? Я знаю, что тебе было тоскливо со мной, но я просто не умела быть другой.

Он заплакал, и она в удивлении дотронулась до его волос, не смея прикоснуться к его лицу.

- Мне, пожалуй, надо возвращаться - сказал он.

- Возвращаться куда?

В ту гостиницу спартанского уюта, которую любила Ирэн, увешанную чучелами рыб, уставленную безымянными раковинами. К тому успокоению, которое он открыл в себе, представляя ее вместе с собой. После своей смерти она обвилась вокруг него, как обвиваются друг вокруг друга золотая и серебряная нити.

- Ты всегда возвращаешься, - сказала Лайла. 

В ее голосе не было злости, только отражение его собственных слов. Она высокомерно вскинула свою аккуратную головку, как бы признавая то, кем она была: маленькой пожилой женщиной, все еще играющей в свою игру со случаем.

- Но сейчас-то ты свободен(16)?

Еще не дойдя до прихожей, Генри словно уже был на улице, под небом, которое на этот раз было квадратным. Ему предстояла долгая дорога через бесконечные болота южной Флориды против садящегося солнца.

- Что такое свобода? - подумал он. – Как знать, может быть это просто состояние души. Оглядываясь на нас, тогдашних – может быть, большей свободы и не бывает.

Примечания:

1. Вольная птица

Редактор: Заголовок звучит красиво, но он обязательно должен перекликаться с последней фразой рассказа.

Переводчик: Это самый сложный вопрос рассказа, и мои соображения приведены ниже.

2. Словесные церемонности

Редактор: такого слова (церемонности) нет, и оно ничего не добавляет к уже сказанному. Лучше – знаки внимания или знаки вежливости.

Переводчик: если уж в лоб, тогда - словесные (conversational) учтивости. Однако слово церемонность существует (см. Сводный словарь современной русской лексики, т.2.). Толковый словарь Даля дает одно из значений слова церемонничать как проявлять светскую вежливость, что и  следует из оригинала, а слово церемонность как относящееся к церемонии свойство. Знаки внимания, знаки вежливости – конструкции, имеющие более широкое значение, подразумевающие не только словесные учтивости, но и всевозможные жесты, позы, поступки и т.д.

3. Холстина

Редактор: Лучше холст или рогожа

Переводчик: – в современном русском языке слово холст обозначает не только материал, но и картинное полотно, однако на наличие последнего оригинал не указывает. Слово же холстина - точное русское слово, обозначающее материал.

4. Тепло их обнаженных тел

Редактор: С точки зрения смысла – в их обнаженных телах

Переводчик: Уж если следовать оригиналу, что называется, в лоб, тогда – давали выход ароматам их собственной обнаженности (gave way to the aromas of their own naked warmth), а это именно пробуждали тепло их обнаженных тел.

5. Очертания в зазубринах

Редактор: Грамматически правильно – очертания с зазубринами

Переводчик: напротив, очертания с зазубринами – не по-русски, а вот очертания в зазубринах (сравн.: белый в яблоках, а не с яблоками, небо в алмазах, а не с алмазами и т.д.) – вполне.

6. Слишком воспитана, слишком правильна и слишком бесстрастна

Редактор: я думаю, из дальнейшего описания видно, что она была слишком воспитана, правильна и сдержана (или выдержана)

Переводчик: автор не случайно перед каждым определением повторяет too - последнее определение лучше характеризует отношение Ирэн к мужу – отсутствие страсти, а не наличие выдержки.

7. В тесном размеренном укладе

Редактор: Предлагаю в размеренном ритме

Переводчик: Слово общество (сообщество) - society гораздо объемнее и определяет не только размеренность, темп, но и все многообразие отношений членов этого сообщества. Прекрасное слово мир в своем старорусском значении это многообразие хорошо определяет. Фраза Отец Феодосий в миру был Евгением Александровичем Половозовым означает, по сути, что г-н Половозов сменил весь спектр мирских радостей, утех и сует на одно – служение богу, т.е. его мир теперь принадлежит только одной, высшей сфере. Не случайно в этом контексте и название романа Толстого «Война и мир» (т.е. война и общество). Уклад - более узкое значение слова мир в применении к семейным, общинным отношениям.

8. Старался подавлять свое влечение

Редактор: Предлагаю словосочетание сдерживал себя.

Переводчик: Лучше старался подавлять свое влечение - данная английская конструкция (tried to restrict his appetites to match), явно носит физиологический оттенок.

9. Приспустить

Редактор: я такого словца не знаю в этом смысле! Лучше – сбавить темп.

Переводчик: именно в этом смысле! Оно является повседневным выражением, пришедшим из русской морской терминологии – катиться под ветер, т.е не напрягаясь – см. Словарь Даля.

10. Жизнь наградила его продвижением по службе, отдыхом во Флориде и штате Мэйн, дала ему внуков

Редактор: В предыдущем абзаце необходимо пересмотреть последовательность глаголов наградить и дать.

Переводчик: Напротив, вся эта совокупность фраз как бы расставляет акценты на тех сторонах жизни, которые, неосознанно для Генри выстроились в его ценностный ряд, хотя все его успехи в жизни описываются в оригинале лишь одним глаголом brought (здесь: давать). Можно было бы, конечно, поменять местами глаголы и перевести так – «жизнь дала ему продвижение по службе и наградила внуками», однако (и это не случайно) из рассказа (до этого момента) вообще не следует, были ли у него дети, поскольку до этих фраз (именно до них) перед нами рисуется образ вольного, но не свободного человека, живущего для себя и берущего от жизни только то, что надо ему (а не его близким, которых, по сути, у него и нет). Служба, Флорида, Мэйн, женщины – это и есть его ценностный ряд. И глухое упоминание о внуках есть очень тонкий подтекст к одной из составляющих другого ценностного ряда, который мог бы стать мостиком от вольницы к свободе.

11. Свободный

Редактор: может быть, именно здесь обыграть заголовок – он стал вольной птицей?

Переводчик: В том-то и дело, что это центральный вопрос, суть рассказа, который «обыгрывать» нельзя. От заголовка, который в английском языке означает всю бесконечность понятия, автор постепенно идет по пути сложного осознания этого чувства, его переосмысливания. Такие глубокие понятия как мир и любовь имеют свои «антизначения» - война и ненависть, а вот свобода - нет, поскольку приближение к полному его пониманию бесконечно. И об этом последние фразы рассказа. Центральное противоречие героя – противоречие между истинной свободой и ее суррогатом – вольницей, которое в контексте именно этого рассказа может быть понято, как ложно воспринимаемая свобода, свобода, которой не могут и не умеют распорядиться. Так и у Даля – вольница – вольная братия, гулливая (какое прекрасное слово!) толпа, скопище шаловливой молодежи. Постепенное превращение Генри, ухаживающего за умирающей женой, есть неосознанный переход от вольницы к настоящей свободе, которой еще надо научиться обладать. Прекрасно сказал об этом Высоцкий – Мне вчера дали свободу / что я с ней делать буду?

12. Долговременным размолвкам

Редактор: Здесь следовало бы применить словосочетание окончательным размолвкам.

Переводчик:  Предложенное Вами словосочетание в контексте означает, что разлады были и до этого, однако не окончательные, а временные. В то же время слово permanent означает лишь длительность события,  а не его обратимость или необратимость. Для обозначения последнего в английском языке есть слово ultimate. Кроме того, слово разрыв в данном контексте тоже неприменимо, поскольку носит более жесткий, фатальный характер, что требует неоправданного изменения всей конструкции перевода данного абзаца.

13. Его друзья открылись ему

Редактор: Здесь не надо изобретать велосипед – глагола сказали вполне достаточно.

Переводчик: сказали – безликое слово, поскольку в данном случае для друзей, вероятно не догадывавшихся о его истинных отношениях с женой (достаточно вспомнить игравшуюся им роль породистого истукана, что вообще сильно отличает дружбу по-американски от дружбы по-русски), его поведение в последние месяцы было откровением.

14. Пылью под кроватью

Редактор: Мне кажется, что для данного американского идиоматического выражения есть соответствующий русскоязычный аналог.

Переводчик: Я думаю, что этот простой оборот хорошо отражает суть сказанного, и слово  «пыль» делает его еще более будничным. Собственно, речь и идет об американской манере уходить от прошлого (в том числе и от людей) – спокойно, без надрыва, просто с тряпкой в руке.

15. Купленными по случаю

Редактор: американизм супермаркет здесь очень бы подошел

Переводчик: в американских супермаркетах, хотя и продаются непродовольственные товары, но не картины. Картины же продаются в так называемых Department Stores (универмагах) или магазинах, расположенных в торговых пассажах (shopping malls). В пассажах обычно «отоваривается» средний американец, в то время как ценители живописи и просто люди со вкусом предпочитают покупать картины и графику в специализированных магазинах В данном случае важно, что эти картины куплены в среди прочих вещей в пассаже, т.е. случайно, и что вся квартира носит приметы гостиничного «уюта». Здесь авторскую мысль лучше выразить непрямо, что только усиливает ее.

16. Свободен

Редактор: Так может быть в хотя бы в конце – вольная птица

Переводчик: в том-то и дело, что нет. Идиоматическое выражение есть уже само по себе повтор и, поэтому, должно использоваться только раз, чтобы выполнить свою роль. Герои сами по себе оперируют обычным понятием свободы, не задаваясь глубокой мыслью о том, чем она отличается от вольницы – этим понятием задается сам автор и озвучивает его высказанной вслух мыслью главного героя в последних строках рассказа. Его размышления о свободе как раз и навеяны брошенным вскользь словом Лайлы.