Все записи
07:27  /  30.10.20

222просмотра

Перевод как предчувствие. Часть 3

+T -
Поделиться:

 Окончание. Начало Ссылка Ссылка

И еще я хотел бы поделиться здесь ощущением некоего «языкового изгнания», которым у меня сопровождалось (и сопровождается) жизнь на границе языковых переходов в иноязычной среде. Не случайно и у англоязычного Джеймса Кейтса, и у русскоязычного Владимира Набокова в их «ссылках» это проявляется наиболее ярко:

James Kates
EXILE

Well before he died, the decree was repealed.
But after all, it made no difference for him.
"Home!" he would snarl, "Where should I call home?
The land my parents lie buried in - that expelled
me? The land that landed me like a prize
flapping fish to show off their expertise
in political tolerance and the humanities?
Don't talk of home, please, it hurts my eyes."
His eyes hurt. He buried his head in the hands
and flew everywhere and sang in a dozen tongues
to keep from swallowing bile. Still, his lungs,
heart, guts - down to the isles of Langerhans
detached and floated free in endless ache.
Nothing connected to anything else. Horses
lashed to his limbs galloped in different directions. His torso
lay in his shivering skin on nostalgia's rack.
He married again. This time, a younger woman
of unimpeachable family and personal mystery
who worshipped him like Othello for his stories
and loved him for the thinning hair. His demon
has scattered on pillows all around the world.
He hectored his students. Scorned his natural colleagues.
Kept in touch with his friends. Read only catalogues.
His opinions became ever more double-barreled.
He died in a hotel room in a city he hated
in a state whose name he'd never learned to pronounce.
Where he'd been born, they raised him monuments
a great spokesman of once-defeated.


ССЫЛКА
Давно, задолго до его конца, его прошенье снова отклонили.
Да, впрочем, он на это и не обратил вниманья.
Он растерял все корни слова "дом": - "Что должно называть им?
Не землю ль, принявшую прах моих отцов? - она меня
отвергла. Другая ж, давшая приют, взяла меня, как приз -
подобье рыб летучих, пускающих своим уменьем
пыль в глаза, - в терпимости, в дешевом плюрализме...
Пожалуйста, молчи о доме том - мне это веки жжет".
И с обожженным взором уронил он голову в колени.
Он жил везде, на дюжине заморских языков
он пел, едва ли не глотая желчь свою. Еще сейчас
кишки его, и легкие, и сердце - все вниз до Лангернганса островков
оборвалось и плавает бесцельно в океане острой боли.
Все нити порваны. Навек. И кони,
оборвавшие узду, несутся вскачь. И дрожью кожи
тело ввинчивает в пытку ностальгии...
Он был повенчан снова. С молодой женой
из дома, неподсудного словам, с душой загадочной,
его боготворившей, как Отелло, за его рассказы
и льнувшей к волосам его. Но демон
ложа разбросал его безжалостно по миру.
Он задирал учеников своих и презирал коллег,
хоть все еще имел друзей. Его настольной книгой стали каталоги,
и с той поры его любое мненье дважды поверялось...
В отеле умер он, в том городе, что ненавистью был его отмечен,
в стране, что так и не сдалась его произношенью...
Вздымают памятники там, где мог бы, вероятно, он на свет явиться -
трибун великий всех однажды побежденных.
           Чикаго, март 1993 г.

Vladimir Nabokov
Exile

He happens to be a French poet, that thin,
book-carrying man with a bristly gray chin;
you meet him wherever you go
across the bright campus, past ivy-clad walls.
The wind which is driving him mad (this recalls
a rather good line in Hugo),
keeps making blue holes in the waterproof gloss
of college-bred poplars that rustle and toss
their slippery shadows at pied
young beauties, all legs, as they bicycle through
his shoulder, his armpit, his heart, and the two
big books that are hurting his side.
Verlaine had been also a teacher. Somewhere
in England. And what about great Baudelaire,
alone in his Belgian hell?
This ivy resembles the eyes of the deaf.
Come, leaf, name a country beginning with «f»;
for instance, «forget» or «farewell».
Thus dimly he muses and dreamily heeds
his eavesdropping self as his body recedes,
dissolving in sun-shattered shade.
L'Envoi: Those poor chairs in the Bois, one of which
legs up, stuck half-drowned in the slime of a ditch
while others were grouped in a glade.

Ссылка
Он мог быть французским поэтом – в косоворотке,
худым, со стопкою книжек, седою щетиной на подбородке -
      ты мог бы встретить повсюду его
на кампусе в ярком свете, у стен, что увиты плющом.
Ветер, который в ярость его приводит (под черным плащом
напоминает он Гюго самого),
     делает россыпь дырок и дырочек в водоупорном глянце
профессоров-тополей шелестящих, тени роняющих в танце
      на разноцветных, словно лубок,
и длинноногих юных красавиц, что весело крутят педали
сквозь плечо его и подмышку, и сердце, и дале,
      сквозь пару книжек, что трут ему бок.
Верлен был также учителем в глухом захолустье
в Англии где-то. А разве великий Бодлер не был грустен
      одиноким бельгийским адом?
Тот лист плюща напоминает вполне глуховатый блеф.
Приди же, лист, назови страну, начинающуюся на «ф» -
      например, «фараон» или «фатум».
Итак, он задумчиво созерцает и размышляет сонно
подслушивающего себя, пока тело его не исчезает сонмом,
      растворяясь в солнцем измученной тѐни.
P. S.: Эти бедные стулья в Булонском лесу, из которых один
ножками вверх, в канаве утонувший наполовину в грязи,
      а другие на поляне свалены в темень.
           Москва, сентябрь 2020 г.

Между этими двумя «эмигрантскими» переводами прошло почти тридцать лет – целая вечность от трагедии к трагифарсу, от обреченности, вызванной невозможностью что-либо поменять уже в своей жизни (Кейтс), до беспощадной самоиронии и страстного (и в конце концов реализованного) желания вырваться «в круг своих» (Набоков).