Окончание. Начало Ссылка Ссылка

И еще я хотел бы поделиться здесь ощущением некоего «языкового изгнания», которым у меня сопровождалось (и сопровождается) жизнь на границе языковых переходов в иноязычной среде. Не случайно и у англоязычного Джеймса Кейтса, и у русскоязычного Владимира Набокова в их «ссылках» это проявляется наиболее ярко:

James Kates //EXILE////Well before he died, the decree was repealed.//But after all, it made no difference for him.//"Home!" he would snarl, "Where should I call home?//The land my parents lie buried in - that expelled//me? The land that landed me like a prize//flapping fish to show off their expertise//in political tolerance and the humanities?//Don't talk of home, please, it hurts my eyes."//His eyes hurt. He buried his head in the hands//and flew everywhere and sang in a dozen tongues//to keep from swallowing bile. Still, his lungs,//heart, guts - down to the isles of Langerhans//detached and floated free in endless ache.//Nothing connected to anything else. Horses//lashed to his limbs galloped in different directions. His torso//lay in his shivering skin on nostalgia's rack.//He married again. This time, a younger woman//of unimpeachable family and personal mystery//who worshipped him like Othello for his stories//and loved him for the thinning hair. His demon//has scattered on pillows all around the world.//He hectored his students. Scorned his natural colleagues.//Kept in touch with his friends. Read only catalogues.//His opinions became ever more double-barreled.//He died in a hotel room in a city he hated//in a state whose name he'd never learned to pronounce.//Where he'd been born, they raised him monuments//a great spokesman of once-defeated.////////////ССЫЛКА////Давно, задолго до его конца, его прошенье снова отклонили.//Да, впрочем, он на это и не обратил вниманья.//Он растерял все корни слова "дом": - "Что должно называть им?//Не землю ль, принявшую прах моих отцов? - она меня//отвергла. Другая ж, давшая приют, взяла меня, как приз -//подобье рыб летучих, пускающих своим уменьем //пыль в глаза, - в терпимости, в дешевом плюрализме...//Пожалуйста, молчи о доме том - мне это веки жжет".//И с обожженным взором уронил он голову в колени.//Он жил везде, на дюжине заморских языков//он пел, едва ли не глотая желчь свою. Еще сейчас//кишки его, и легкие, и сердце - все вниз до Лангернганса островков//оборвалось и плавает бесцельно в океане острой боли.//Все нити порваны. Навек. И кони,//оборвавшие узду, несутся вскачь. И дрожью кожи//тело ввинчивает в пытку ностальгии...//Он был повенчан снова. С молодой женой//из дома, неподсудного словам, с душой загадочной,//его боготворившей, как Отелло, за его рассказы//и льнувшей к волосам его. Но демон//ложа разбросал его безжалостно по миру.//Он задирал учеников своих и презирал коллег,//хоть все еще имел друзей. Его настольной книгой стали каталоги,//и с той поры его любое мненье дважды поверялось...//В отеле умер он, в том городе, что ненавистью был его отмечен,//в стране, что так и не сдалась его произношенью...//Вздымают памятники там, где мог бы, вероятно, он на свет явиться -//трибун великий всех однажды побежденных.//           Чикаго, март 1993 г.//////Vladimir Nabokov//Exile////He happens to be a French poet, that thin,//book-carrying man with a bristly gray chin;// you meet him wherever you go//across the bright campus, past ivy-clad walls.//The wind which is driving him mad (this recalls// a rather good line in Hugo),//keeps making blue holes in the waterproof gloss//of college-bred poplars that rustle and toss// their slippery shadows at pied//young beauties, all legs, as they bicycle through//his shoulder, his armpit, his heart, and the two// big books that are hurting his side.////Verlaine had been also a teacher. Somewhere//in England. And what about great Baudelaire,// alone in his Belgian hell?//This ivy resembles the eyes of the deaf.//Come, leaf, name a country beginning with «f»;// for instance, «forget» or «farewell».//Thus dimly he muses and dreamily heeds//his eavesdropping self as his body recedes,// dissolving in sun-shattered shade.//L'Envoi: Those poor chairs in the Bois, one of which//legs up, stuck half-drowned in the slime of a ditch// while others were grouped in a glade.////////Ссылка////Он мог быть французским поэтом – в косоворотке,//худым, со стопкою книжек, седою щетиной на подбородке -//      ты мог бы встретить повсюду его//на кампусе в ярком свете, у стен, что увиты плющом.//Ветер, который в ярость его приводит (под черным плащом// напоминает он Гюго самого),//     делает россыпь дырок и дырочек в водоупорном глянце//профессоров-тополей шелестящих, тени роняющих в танце//      на разноцветных, словно лубок,//и длинноногих юных красавиц, что весело крутят педали//сквозь плечо его и подмышку, и сердце, и дале,//      сквозь пару книжек, что трут ему бок.////Верлен был также учителем в глухом захолустье//в Англии где-то. А разве великий Бодлер не был грустен//      одиноким бельгийским адом?//Тот лист плюща напоминает вполне глуховатый блеф.//Приди же, лист, назови страну, начинающуюся на «ф» -//      например, «фараон» или «фатум».//Итак, он задумчиво созерцает и размышляет сонно //подслушивающего себя, пока тело его не исчезает сонмом,//      растворяясь в солнцем измученной тѐни.//P. S.: Эти бедные стулья в Булонском лесу, из которых один//ножками вверх, в канаве утонувший наполовину в грязи,//      а другие на поляне свалены в темень. //           Москва, сентябрь 2020 г.//

Между этими двумя «эмигрантскими» переводами прошло почти тридцать лет – целая вечность от трагедии к трагифарсу, от обреченности, вызванной невозможностью что-либо поменять уже в своей жизни (Кейтс), до беспощадной самоиронии и страстного (и в конце концов реализованного) желания вырваться «в круг своих» (Набоков).