Что такое перевод? Этот вопрос существует со времени появления в человеческом обществе многоязычия, то есть способности отражать явления окружающего мира системой звуковых (а позже письменных) символов, понятных только определенной группе людей и непонятных (или только отчасти понятных) другим группам. Если речь идет о конкретных понятиях материального мира (ложка, солнце, волосы и т. д.), то за сотни тысяч лет сосуществования разноязычных групп у них выработались взаимосогласованные термины, отражающей одни и те же понятия в разных системах звуков и письменных символов. Вершиной этого согласования стали словари – сначала бумажные, затем электронные и, наконец, сложные алгоритмические программные обеспечения (например, Google Translate), позволяющие в тысячные доли секунды сформировать на основе вводной информации на одном языке идентичный ему информационный массив на другом языке. Будущее такого рода «лингвистического трансфера» вполне понятно и результатом его станет практическое многоязычие (по крайней мере, в отношении основных существующих на настоящее время в мире языков – европейских, китайского и, может быть, русского и японского) всего населения Земли.

А что, если требуется переложить на другой язык ощущение, аллюзию, ассоциацию и другие элементы чувственной сферы? А если для этого необходимо еще на основе ритмических норм одного языка воссоздать ритмику языка совершенно другого по строю и языковым нормам? Здесь упомянутая ранее «система взаимосогласованных терминов» не даст желаемого результата, которым в этом случае является общность эмоционального восприятия этих терминов, например ощущений, возникающих у любого человека (независимо от того, на каком языке он говорит) при восприятии таких слов как «любовь», «ненависть», «смерть», «жизнь». Общепринятый термин, а именно «художественный перевод» - это, пожалуй, единственная общность, которая в отличие от «технического перевода» существует в настоящее время для такого «лингвистического трансфера». Дальше начинаются лишь одни вопросы, и самый главный из которых:

А ВОЗМОЖНО ЛИ В ПРИНЦИПЕ ПЕРЕНЕСЕНИЕ СОЗДАННОЙ НА ОДНОМ ЗРИТЕЛЬНО-ЗВУКОВОМ РЯДЕ ОДНОГО ЯЗЫКА АССОЦИАТИВНО-ЧУВСТВЕННОЙ СФЕРЫ НА ДРУГОЙ ЯЗЫК?

В своей книге «Между языками» Ссылка я писал: «Перевод – этот всегда кража. Пусть невольная стыдливая, но кража. Как правило, переводчику не представляется возможным в этой краже оправдаться, поскольку редактор перевода и его читатели не владеют языком оригинала в той степени, в которой можно почувствовать все тонкости языковых переходов. В этом анализе переводчик остается один на один с двумя языками и только он и никто другой будет решать, каким увидят автора иноязычные читатели.»

А вот как определил художественный перевод В. Г. Иваницкий: «Художественный перевод — парадоксальное занятие. Парадоксальное уже хотя бы только потому, что оно представляет собой несвободное творчество, от которого, в отличие от других видов несвободного творчества (как вообще это возможно — оксюморон!) не воротит с души. Переводчик рабски зависит от оригинала и должен железно соответствовать генеральной линии, а изворачиваться — как может. Оригинал — он и есть оригинал, и он равен самому себе, если вынести за скобки по-разному недоступные наблюдателям слои контекста».

И, наконец, автор гениального с точки зрения русского языка романа «Дар» Владимир Набоков так (с достаточной долей самоиронии) определил отношение своего англоязычного перевода «Евгения Онегина» (считающегося по сегодняшний день лучшим из когда-либо напечатанных) к оригиналу:

Vladimir Nabokov//On Translating “Eugene Onegin” //(an illustration of the “Onegin” Stanza – metre and rhyme pattern)// I.//What’s translation? On a platter//A poet’s pale and glaring head,//A parrot’s screech, a monkey’s chatter,//A profanation of the dead.//A parasites you were so hard on//Are pardoned if I have your pardon,//O, Pushkin, for my stratagem://I travelled down your secret stem,//And reached the root, and fed upon it//Then in a language newly learned,//I grew another stalk and turned//Your stanza patterned on a sonnet,//Into my honest roadside prose –//All thorn, but cousin to your rose.// II.//Reflected words can only shiver//Like elongated lights that twist//In the black mirror of a river//Between the city and the mist.//Elusive Pushkin! Persevering,//I still pick up Tatiana’s earring,//Still travel with your sullen rake.//I find another man’s mistake,//I analyze alliterations//That grace your feats and haunt the great//Fourth stanza of your Canto Eight.//This is my task – a poet’s patience//And scholiastic passion blent://Dove-droppings on your monument. //////Владимир Набоков//О переводе «Евгения Онегина»//(иллюстрация «онегинской» строфы – образец размера и рифмы) // I//Что перевод? – На блюде с крышкой//Бледна поэта голова,//Ор попугая, визг мартышки//И оскверненные слова.//А паразиты, с кем он был пращей//Все прощены, коль им и я прощен.//О, Пушкин, я своей уловкой//По твоему стволу спустился ловко.//Припав к корням твоим, живительный букет//Вобрав в себя, я на наречье новом//Взрастил другой росток – другое слово//И превратил твой кружевной сонет//В свою непривередливую прозу,//Шипами лишь похожую на розу.// II.//Слов отраженья могут только//Мерцать во тьме как светляки//Меж городом и мглою тонкой//В холодном зеркале реки.//Туманный Пушкин! Так же рьяно//Бросаюсь за серьгой Татьяны,//Скачу с твоим повесой прытким//И нахожу других ошибки.//И на пороге озаренья//В плену пленительных морфем//Четвертой станзы бог Морфей//Моя страда – твое терпенье.//Как в схоластическом обличье//Твой монумент в гуано птичьем.//           Нью-Йорк, ноябрь 2016 г.//

В своем предисловии к переводу «Евгения Онегина» Набоков с гордостью отмечает, что этот перевод служит «рабочей лошадкой» для студентов (то есть тех, кто познает глубины русской словесности) и поэтому он для удобства англоязычного читателя максимально «прозаичен» (сохранен только «ямбический» размер стиха). При этом очень важно для всего нашего будущего разговора понимать, что сам перевод носит аллегорический (метонимический) характер. А вот «самопородия» Набокова на свой собственный онегинский перевод написана с соблюдением классической пушкинской строфы – 14 строк четырехстопного ямба. 

Мой дядя самых честных правил,//Когда не в шутку занемог,//Он уважать себя заставил//И лучше выдумать не мог.//Его пример другим наука;//Но, боже мой, какая скука//С больным сидеть и день и ночь,//Не отходя ни шагу прочь!//Какое низкое коварство//Полуживого забавлять,//Ему подушки поправлять,//Печально подносить лекарство,//Вздыхать и думать про себя://Когда же чёрт возьмёт тебя?//

Этот строфический размер – три катрена и заключительное двустишие (сонет) А. Пушкин, в свою очередь, позаимствовал у Шекспира и Петрарки.  

[poem]Sonnet 66//Tired with all these, for restful death I cry,//As to behold desert a beggar born,//And needy nothing trimm’d in jollity,//And purest faith unhappily forsworn,//And gilded honour shamefully misplac’d,//And maiden virtue rudely strumpeted,//And right perfection wrongfully disgrac’d,//And strength by limping sway disabled//And art made tongue-tied by authority,//And folly, doctor-like, controlling skill,//And simple truth miscall’d simplicity,//And captive good attending captain ill:// Tir’d with all these, from these would I be gone,// Save that, die, I leave my love alone.////

Сонет 66//Ищу я смерти – в ней освобожден//Взирать на нищету по родословью,//На роскошью прикрытое злословье,//На благочинность насланный урон,//На честь, в негодность превращенную лжецом,//На принужденье непорочной веры,//На оскопленье сумрачной химеры, //На плоть навеки умерщвленную скопцом,//На глупость, пересилившую стыд,//На ремесло, раздавленное властью,//На благости согбенность под напастью,//На незамысловатость простоты…//  Устав от жизни, смерть взалкаю я,//  Но с ней уйдешь и ты, любовь моя.//             Москва, ноябрь 2016 г.//[/poem]

И все-таки, еще раз перечитав Пушкина, а затем Шекспира, можно отметить бóльшую «прозаичность» шекспировской строки и бóльшую «балладность» (похожую на «балладность» Р. Бернса) моего перевода. Можно пойти еще дальше и совсем немного изменить стихотворный ритм (оставляя неизмененным стихотворный размер), и тогда перевод набоковского (пушкинского) стиха будет звучать «по-шекспировски»:

Что перевод? – на блюде как изъян//Во тьме бледна поэта голова//Ор попугаев, визги обезьян//И оскверненные могилы и слова//