Все записи
06:27  /  2.11.20

249просмотров

Что перевод? – на блюде с крышкой бледна поэта голова – Часть 1

+T -
Поделиться:

Что такое перевод? Этот вопрос существует со времени появления в человеческом обществе многоязычия, то есть способности отражать явления окружающего мира системой звуковых (а позже письменных) символов, понятных только определенной группе людей и непонятных (или только отчасти понятных) другим группам. Если речь идет о конкретных понятиях материального мира (ложка, солнце, волосы и т. д.), то за сотни тысяч лет сосуществования разноязычных групп у них выработались взаимосогласованные термины, отражающей одни и те же понятия в разных системах звуков и письменных символов. Вершиной этого согласования стали словари – сначала бумажные, затем электронные и, наконец, сложные алгоритмические программные обеспечения (например, Google Translate), позволяющие в тысячные доли секунды сформировать на основе вводной информации на одном языке идентичный ему информационный массив на другом языке. Будущее такого рода «лингвистического трансфера» вполне понятно и результатом его станет практическое многоязычие (по крайней мере, в отношении основных существующих на настоящее время в мире языков – европейских, китайского и, может быть, русского и японского) всего населения Земли.

А что, если требуется переложить на другой язык ощущение, аллюзию, ассоциацию и другие элементы чувственной сферы? А если для этого необходимо еще на основе ритмических норм одного языка воссоздать ритмику языка совершенно другого по строю и языковым нормам? Здесь упомянутая ранее «система взаимосогласованных терминов» не даст желаемого результата, которым в этом случае является общность эмоционального восприятия этих терминов, например ощущений, возникающих у любого человека (независимо от того, на каком языке он говорит) при восприятии таких слов как «любовь», «ненависть», «смерть», «жизнь». Общепринятый термин, а именно «художественный перевод» - это, пожалуй, единственная общность, которая в отличие от «технического перевода» существует в настоящее время для такого «лингвистического трансфера». Дальше начинаются лишь одни вопросы, и самый главный из которых:

А ВОЗМОЖНО ЛИ В ПРИНЦИПЕ ПЕРЕНЕСЕНИЕ СОЗДАННОЙ НА ОДНОМ ЗРИТЕЛЬНО-ЗВУКОВОМ РЯДЕ ОДНОГО ЯЗЫКА АССОЦИАТИВНО-ЧУВСТВЕННОЙ СФЕРЫ НА ДРУГОЙ ЯЗЫК?

В своей книге «Между языками» Ссылка я писал: «Перевод – этот всегда кража. Пусть невольная стыдливая, но кража. Как правило, переводчику не представляется возможным в этой краже оправдаться, поскольку редактор перевода и его читатели не владеют языком оригинала в той степени, в которой можно почувствовать все тонкости языковых переходов. В этом анализе переводчик остается один на один с двумя языками и только он и никто другой будет решать, каким увидят автора иноязычные читатели.»

А вот как определил художественный перевод В. Г. Иваницкий: «Художественный перевод — парадоксальное занятие. Парадоксальное уже хотя бы только потому, что оно представляет собой несвободное творчество, от которого, в отличие от других видов несвободного творчества (как вообще это возможно — оксюморон!) не воротит с души. Переводчик рабски зависит от оригинала и должен железно соответствовать генеральной линии, а изворачиваться — как может. Оригинал — он и есть оригинал, и он равен самому себе, если вынести за скобки по-разному недоступные наблюдателям слои контекста».

И, наконец, автор гениального с точки зрения русского языка романа «Дар» Владимир Набоков так (с достаточной долей самоиронии) определил отношение своего англоязычного перевода «Евгения Онегина» (считающегося по сегодняшний день лучшим из когда-либо напечатанных) к оригиналу:

Vladimir Nabokov
On Translating “Eugene Onegin”
(an illustration of the “Onegin” Stanza – metre and rhyme pattern)
I.
What’s translation? On a platter
A poet’s pale and glaring head,
A parrot’s screech, a monkey’s chatter,
A profanation of the dead.
A parasites you were so hard on
Are pardoned if I have your pardon,
O, Pushkin, for my stratagem:
I travelled down your secret stem,
And reached the root, and fed upon it
Then in a language newly learned,
I grew another stalk and turned
Your stanza patterned on a sonnet,
Into my honest roadside prose –
All thorn, but cousin to your rose.
II.
Reflected words can only shiver
Like elongated lights that twist
In the black mirror of a river
Between the city and the mist.
Elusive Pushkin! Persevering,
I still pick up Tatiana’s earring,
Still travel with your sullen rake.
I find another man’s mistake,
I analyze alliterations
That grace your feats and haunt the great
Fourth stanza of your Canto Eight.
This is my task – a poet’s patience
And scholiastic passion blent:
Dove-droppings on your monument.

Владимир Набоков
О переводе «Евгения Онегина»
(иллюстрация «онегинской» строфы – образец размера и рифмы)

I
Что перевод? – На блюде с крышкой
Бледна поэта голова,
Ор попугая, визг мартышки
И оскверненные слова.
А паразиты, с кем он был пращей
Все прощены, коль им и я прощен.
О, Пушкин, я своей уловкой
По твоему стволу спустился ловко.
Припав к корням твоим, живительный букет
Вобрав в себя, я на наречье новом
Взрастил другой росток – другое слово
И превратил твой кружевной сонет
В свою непривередливую прозу,
Шипами лишь похожую на розу.
II.
Слов отраженья могут только
Мерцать во тьме как светляки
Меж городом и мглою тонкой
В холодном зеркале реки.
Туманный Пушкин! Так же рьяно
Бросаюсь за серьгой Татьяны,
Скачу с твоим повесой прытким
И нахожу других ошибки.
И на пороге озаренья
В плену пленительных морфем
Четвертой станзы бог Морфей
Моя страда – твое терпенье.
Как в схоластическом обличье
Твой монумент в гуано птичьем.
           Нью-Йорк, ноябрь 2016 г.

В своем предисловии к переводу «Евгения Онегина» Набоков с гордостью отмечает, что этот перевод служит «рабочей лошадкой» для студентов (то есть тех, кто познает глубины русской словесности) и поэтому он для удобства англоязычного читателя максимально «прозаичен» (сохранен только «ямбический» размер стиха). При этом очень важно для всего нашего будущего разговора понимать, что сам перевод носит аллегорический (метонимический) характер. А вот «самопородия» Набокова на свой собственный онегинский перевод написана с соблюдением классической пушкинской строфы – 14 строк четырехстопного ямба. 

Мой дядя самых честных правил,
Когда не в шутку занемог,
Он уважать себя заставил
И лучше выдумать не мог.
Его пример другим наука;
Но, боже мой, какая скука
С больным сидеть и день и ночь,
Не отходя ни шагу прочь!
Какое низкое коварство
Полуживого забавлять,
Ему подушки поправлять,
Печально подносить лекарство,
Вздыхать и думать про себя:
Когда же чёрт возьмёт тебя?

Этот строфический размер – три катрена и заключительное двустишие (сонет) А. Пушкин, в свою очередь, позаимствовал у Шекспира и Петрарки.  

Sonnet 66
Tired with all these, for restful death I cry,
As to behold desert a beggar born,
And needy nothing trimm’d in jollity,
And purest faith unhappily forsworn,
And gilded honour shamefully misplac’d,
And maiden virtue rudely strumpeted,
And right perfection wrongfully disgrac’d,
And strength by limping sway disabled
And art made tongue-tied by authority,
And folly, doctor-like, controlling skill,
And simple truth miscall’d simplicity,
And captive good attending captain ill:
Tir’d with all these, from these would I be gone,
Save that, die, I leave my love alone.

Сонет 66
Ищу я смерти – в ней освобожден
Взирать на нищету по родословью,
На роскошью прикрытое злословье,
На благочинность насланный урон,
На честь, в негодность превращенную лжецом,
На принужденье непорочной веры,
На оскопленье сумрачной химеры,
На плоть навеки умерщвленную скопцом,
На глупость, пересилившую стыд,
На ремесло, раздавленное властью,
На благости согбенность под напастью,
На незамысловатость простоты…
  Устав от жизни, смерть взалкаю я,
  Но с ней уйдешь и ты, любовь моя.
             Москва, ноябрь 2016 г.

И все-таки, еще раз перечитав Пушкина, а затем Шекспира, можно отметить бóльшую «прозаичность» шекспировской строки и бóльшую «балладность» (похожую на «балладность» Р. Бернса) моего перевода. Можно пойти еще дальше и совсем немного изменить стихотворный ритм (оставляя неизмененным стихотворный размер), и тогда перевод набоковского (пушкинского) стиха будет звучать «по-шекспировски»:

Что перевод? – на блюде как изъян
Во тьме бледна поэта голова
Ор попугаев, визги обезьян
И оскверненные могилы и слова