(Окончание, начало здесь) Вершиной же «самоироничного» анализа всей сложности перевода любой иноязычной поэзии является, на мой взгляд, эта небольшая поэма В. Набокова в моем переводе на русский язык (чтение этой поэмы автором можно послушать здесь)

Vladimir Nabokov//An Evening of Russian Poetry//          '…seems to be the best train. Miss Ethel Winter of the Department of English //          will meet you at the station and…'//               From a letter addressed to the visiting speaker////The subject chosen for tonight's discussion//Is everywhere, though often incomplete://when their basaltic bank become too steep,//most rivers use a kind of rapid Russian,//and so do children talking in their sleep.//My little helper at the magic lantern,//insert that slide and let the colored beam//project my name or any such-like phantom//in Slavic characters upon the screen.//The other way, the other way. I thank you.//On mellow hills the Greek, as you remember,//fashioned his alphabet from cranes in flight;//his arrows crossed the sunset, then the night.//Our simple skyline and a taste for timber,//The influence of hives and conifers,//reshaped the arrows and the borrowed birds.//Yes, Sylvia?//'Why do you speak of words//When all we want is knowledge nicely browned?'//Because all hangs together – shape and sound//heather and honey, vessel and content.//Not only rainbows – every line is bent,//and skulls and seeds and all good words are round,//like Russian verse, like our colossal vowels://those painted eggs, those glossy pitcher flowers//that swallow whole a golden bumblebee//those shells that hold a thimble and the sea.//Next question.//'Is your prosody like ours?'//Well, Emmy, our pentameter may seem//To foreign ears as if it could not rouse//The limp iambus from its pyrrhic dream.//But close your eyes and listen to the line.//The melody unwinds; the middle word//is marvelously long and serpentine://you hear one beat, but you have also heard//the shadow of another, then the third//touches the gong, and then the fourth one sighs.//It makes a very fascinating noise://it open slowly, like a greyish rose//In pedagogic films of long ago.//The rhyme is the line's birthday, as you know,//and there certain customary twins//in Russian as in other tongues. For instance,//love automatically rhymes with blood,//nature with liberty, sadness with distance,//humane with everlasting, prince with mud,//moon with a multitude of words, but sun//and song and wind and life and death with none.//Beyond the seas where I have lost a scepter,//I hear the neighing of my dappled nouns,//soft participles coming down the steps,//treading on leaves, trailing their rustling gowns,//and liquid verbs in ahla and in ili,//Aonian grottoes, nights in the Altai,//black pools of sound with "I"s for water lilies.//The empty glass I touched is tinkling still,//but now 'tis covered by a hand and dies.//'Trees? Animals?Your favorite precious stone?'//The birch tree, Cynthia, the fir tree, Joan.//Like a small caterpillar on its thread,//my heart keeps dangling from a leaf long dead//but hanging still, and still I see the slender//white birch that stands on tiptoe in the wind,//and firs beginning where the garden ends,//the evening ember glowing through their cinders.////Among the animals that haunt our verse,//that bird of bards, regale of night, comes first://scores of locutions mimicking its throat//render its very whistling, bubbling, bursting,//flutelike or cuckloolike or ghostlike note.//But lapidary epithets are few;//we do not deal in universal rubies.//The angle and the glitter are subdued;//our reaches lie concealed. We never liked//the jeweler's window in the rainy night.//My back is Argus-eyed. I live in danger.//False shadows turn to track me as I pass//and, wearing beards, disguised as secret agents,//creep in to blot the freshly written page//and read the blotter in the looking glass.//And in the dark, under my bedroom window,//until, with a chill whirr and shiver, day//presses its starter, warily they linger//or silently approach the door and ring//the bell of memory and run away.//Let me allude, before the spell is broken,//to Pushkin, rocking in his coach on long//and lonely roads: he dozed, then he awoke,//undid the collar of his traveling cloak,//and yawned, and listened to the driver's song.//Amorphous sallow bushes called rakeety,//enormous clouds above an endless plain,//songline and skyline endlessly repeated,//the smell of grass and leather in the rain.//And then the sob, the syncope (Nekrasov!)//the panting syllables that climb and climb,//obsessively repetitive and rasping,//dearer to some than any other rhyme.//And lovers meeting in a tangled garden,//dreaming of mankind, of untrammeled life,//mingling their longings in the moonlight garden,//where trees and hearts are larger than in life.//This passion for expansion you may follow//throughout our poetry. We want the mole//to be a lynx or turn into a swallow//by some sublime mutation of the soul.//But no unneeded symbols consecrated,//escorted by a vaguely infantile//path for bare feet, our roads were always fated//to lead into the silence of exile.//Had I more time tonight I would unfold//the whole amazing story – neighukluzhe,//nevynossimo – but I have to go.//What did I say under my breath? I spoke//to a blind songbird hidden in a hat,//safe from my thumbs and from the eggs I broke//into the gibus brimming with their yolk.//And now I must remind you in conclusion,//that I am followed everywhere and that//space is collapsible, although the bounty//of memory is often incomplete://once in a dusty place of Mora county//(half town, half desert, dump mound and mescquite)//and once in West Virginia (a muddy//red road between an orchard and a veil//of rapid rain) it came, that sudden shudder,//a Russian something that I could inhale//but could not see. Some rapid words were uttered –//and then the child slept on, the door was shut.//The conjurer collects his poor belongings –//the colored handkerchief, the magic rope,//the double-bottomed rhymes, the cage, the song.//You tell him of the passes you detect.//The mystery remains intact. The check//comes forward in the smiling envelope.////'How would you say "delightful talk" in Russian?//'How would you say "good night?" '//Oh, that would be://Bessonitza, tvoy vzor oonyl I strashen;//lubov' moya, outsoopnika prostee.//(Insomnia, your stare is dull and ashen,//my love, forgive me this apostasy.)////////Владимир Набоков//Вечер русской поэзии//          «…кажется, это лучший поезд. Мисс Этель Винтер с факультета //          английской словесности встретит Вас на станции и…»//               Из письма- приглашения лектору////Предмет сегодняшней беседы, хоть и узкий//и хоть не полон, но звучит везде.//Когда базальтовые берега реки, как будто на дыбе,//она стремниною несется, словно русский//язык, как дети, быстро говорящие во сне.//Помощник юный мой с волшебным фонарем//слайд вставит и цветастыми лучами//мою фамилию и имя, как фантом,//кириллицей расчертит на экране…//Ох, вверх ногами вышло, вверх ногами!//Вы помните, как на холмах зеленых греком в одночасье//был алфавит придуман – журавлиный клин//стрелой пронзал закат, вечерние огни.//А наш простой абрис и к дереву пристрастье,//влияние пчелиных ульев и хвои//сменило форму стрел и птиц – чужих послов.//Да, Сильвия.// - Вы говорите лишь об очертаньях слов,//А нам немного подрумяненных наук…//Да потому что только вместе форма, звук,//перо и мед, сосуд и содержанье//его. Не только радуги – штриха есть изгибанье,//и черепа, и семена, и все слова округлые, как лук,//как русская строфа, цепочка букв согласных://раскрашенные яйца и кувшин цветов атласных,//в которых золотистый шмель ныряет просто,//и раковин, что прячут море и наперсток.//Еще вопрос?//- А что просодия, на нашу ли похожа?//Нет, Эмми, показаться пятистопник наш//чужому уху неспособным может//воззвать ямб хромоногий из пиррического сна.//Но вслушайтесь в строку, глаза закрыв.//Мелодия течет, и посредине слово -//оно длинно и прочно на извив -//ты слышишь звук один, но также слышишь снова//еще одно, а дальше тень другого//ударит в гонг, четвертое открыв.//Звук восхитительный при этом, песнопенный://как роза, раскрываясь постепенно//в педагогических поэмах старых дам.//Ведь рифма есть рождение строки, как вам//известно, и существуют близнецы-слова, //и русский этому не исключенье. И всегда//почти с любовью кровь рифмуется; конечно,//природа со свободой и с печалью даль,//князь – с грязью, человечный – с «бесконечный»,//луна – со многими словами, к солнцу только//и песне, ветру, жизни, смерти их не подберешь нисколько.//Я утерял свой скипетр за морями//и пегих существительных я слышу ржанье,//причастий мягких по ступеням топот,//шагов по листьям и халатов стелющихся их шуршанье,//течение глаголов с ала, с или//и аонийских гротов и ночей, что на Алтае,//и черный омут звуков «и» для лилий. // Каждый знает -//чуть тронешь ты пустой стакан – позвякивает он,//его рукой накроешь – звук мгновенно тает.//- Деревья? Звери? Драгоценный камень милый Вам?//Береза, Синтия, и ель, Джоан.//Как крошечная гусеница, что на тенетах живет,//с давно умершего листа свисает сердце бедное мое,//а я все вижу белую и тонкую березу,//на цыпочках привставшую на ветренном морозе,//и иглы начинаются, где сад уходит вглубь,//и вечера мерцают угольки сквозь темную золу.//Среди зверей, что строфы наши посетят наверно,//та птица бардов, пир ночей на ум приходит первой://и оборотов речевых десятки сотен//как бы из глотки той – свист, бормотанье, бульканье//на флейты и кукушки с привиденьем ноте.//Но благодарственных эпитетов совсем//немного – нам чужды всемирные рубины.//и блестки, острые углы приглажены, и все//другие достижения сокрыты. Нам не видится красивой//витрина ювелира полночью дождливой.//Живу в опасности. Спина моя – недреманное око.//Меня преследуют лже-тени. Эта рать//одета как секретные агенты, бородата. Одиноко//они крадутся, чтобы на страницу посадить пятно//и то, что написал я, в зеркале читать.//И в темноте, на подоконник тихой спальни,//пока шумливый и глумливый день//не нажимает на стартер, они взойдут, печальны,//иль молча, к двери подскочив, звонят//мне в колокольчик памяти и убегают в тень.//Позвольте, но пока есть чары, на Пушкина кивать - //в кибитке он по длинным и пустынным весям//трясется: вот он задремал, проснулся вмиг,//дорожного плаща расслабил воротник//и наконец зевнул, заслушавшись ямщицких песен.//Неясные землистые кусты, что звать rakeety,//равнина, горизонт, что в облака одет,//и песен строй, и строй валков размытый,//и запах трав, и кожа на дожде.//И, наконец, рыдания синкопа (Некрасов!)//слога с одышкою, что в небесах, как нимфы,//и повторяются, так страстно скрежеща,//они кому-то более ценны, чем рифмы.//Влюбленные, для встреч избрав заросший сад,//для мыслей о вселенной, безудержной жизни,//объединив свои желанья – тот луной залитый сад,//где и деревья и сердца крупней, чем в жизни.//К преувеличенью роковая эта страсть//в поэзии у нас повсюду. Мы хотели бы, чтоб крот//был рысью иль ласточкою стал бы (вот напасть!)//отправленной душою нежною в полет.//И в символах нужды нет - освященных,//сопровожденных смутным босяком -//дороги наши вечно обреченны//быть в ссыльной немоте прямым путем.//Коль время было б у меня, сегодня я//весь дивный тот рассказ поведал – neighukluzhe,//и nevynossimo, – мне, увы, пора.//Что я пробормотал себе под нос?//Остерегаться надо б птичке певчей и слепой, как //на беду в той шляпе оказавшейся, и от яиц, что я разнес,//коими до краев был полон шапокляк.//И что теперь я в заключенье должен вам сказать,//что я везде преследуем давно,//и что пространство сжаться может, но признанье//для памяти так часто неполно://однажды в графстве Мора (пыльном закоулке мирозданья -//(полуместечко с грудой мусора и полузабытье)//и в Западной Виргинии однажды (на грязной//дороге между садом и косого дождика вуалью)//мне было слышать так несообразно//по-русски что-то, что я мог почувствовать эмалью//зубной, но видеть не сумел – немногих быстрых слов речитатив,//и вот ребенок спит, мать вышла, плотно двери затворив.//Волшебник собирает жалкий скарб –//цветной платок и что-то на волшебной ленте,//десяток рифм, что с дном двойным, и в клетке песнь.//Пассажами вы с ним поделитесь его.//Но чудо остается нераскрытым. Только чек//уже спешит в смеющемся конверте.////По-русски как сказать «Почтенье наше»?//«Спокойной ночи» как сказать?//О, это будет так и лучше не проси://Bessonitza, tvoy vzor oonyl I strashen;//lubov' moya, outsoopnika prostee.//           Москва, сентябрь – октябрь 2020 г. ////