Все записи
04:32  /  16.11.20

625просмотров

Разделенная близость

+T -
Поделиться:

Сознание ее отца было похоже на старый умирающий радиоприемник – хрипы, шумы, треск, булькающее бессвязное бормотание. Она пыталась кормить его, безнадежно тыкая вилкой в плотно сжатые зубы. Если ей удавалось разжать их и втиснуть в темный провал рта несколько крошек, он яростно выплевывал их. Вдруг сильный и ясный голос произнес: «А лагерь-то наш далеко?». Она молча зашлась от страха и вскинула глаза. В палате кроме нее никого не было. Ей показалось, что отец понимает гораздо больше, чем она знала о нем всю свою жизнь.

- Далеко от чего? - она не смогла ничего выговорить лучше, застыв с вилкой, на который был наколот кусочек моркови.

- Как от чего? От поселения, в котором теперь вы все. Только вы этого еще не знаете… - голос отдалился, прорезанный булькающим бормотанием. Она боялась пошевелиться.

Очнулась она от прикосновения мягкой, дряблой кожи. Рука отца отрешенно поднималась по ее запястью. Его глаза были закрыты, он как бы весь осел и съежился в постели. Вилка медленно перекочевала в его пергаментную руку. Полулежа на подушках, он медленно раскачивал ее, отстраняя, отталкивая от себя.

- Ты ешь, ешь, ну, что ты тянешь, - услышала она опять ясный и сильный голос.

Отец ее был жестким, иногда до жестокости, человеком, но она безумно любила его и льнула к этой жестокости больше, чем к суетливой доброте матери. Однажды, забыв положить на рычаг телефонную трубку, она случайно стала свидетелем разговора отца с секретаршей и поняла все. Когда он вышел из соседней комнаты, ее рот наполнился горечью, словно от измены никогда не существовавшего мужа.

Ей было двадцать пять, когда она встретила человека, с которым сама того не понимая, попыталась очнуться от той измены. Она скрывала свою связь несколько месяцев, пока, наконец, не решилась рассказать о ней отцу. Это произошло во время воскресного завтрака, ритуал которого свято соблюдался в семье еще с деда. Ритуал состоял из обязательного присутствия за столом всех домочадцев, наличия на столе салата, вареной картошки, банки со шпротами и громкого бодрого пения вывешенной над столом тарелки репродуктора. Дочь бегло произнесла заранее приготовленную речь, и ее последняя фраза растворилась в такой удушающей тишине, от которой поперхнулся даже ведущий передачи «С добрым утром». Отец бережно отодвинул от себя тарелку, уже тщательно вытертую (как было принято у них в семье) кусочком хлеба, медленно положил кусочек в тарелку и встал.

- Он предаст тебя, - тишина, висевшая удушающим облаком, раскололась, словно от удара кнута. Не сказав больше ни слова, он швырнул на стол салфетку и вышел из комнаты.

- Ну, не надо же так, Ефимушка, - скороговоркой прошептала мать, выудила плавающую в шпротном масле салфетку и понеслась замывать ее в ванную. Мать вообще была большая аккуратистка и не терпела в доме даже малейшего беспорядка.

Дочь собирала в сумку всякую мелочь – старые фломастеры, пудру, блокнот, губную помаду, несколько шариковых ручек. Вдруг неизвестно откуда в сумку влетел ее любимый Джон Фаулз. Она не успела даже повернуть голову. За Фаулзом последовали две толстенные монографии Лотмана.

- Собирай все, - услышала она за спиной голос отца. - Ты больше не вернешься сюда.

Через год она осталась с новорожденным сыном одна, но отцовского дома у нее уже не было. Она много писала отцу и в письмах долго-долго разговаривала с ним. Через два года она получила по почте связку своих нераспечатанных писем. Она немного знала о нем – разве только то, что после смерти матери он жил совсем один. Правда, до нее доходили слухи о его успешной карьере, государственных премиях, женщинах. Еще через три года она получила от него письмо. Письмо состояло из одной строки: «Ты можешь вернуться. Твоему сыну нужен отец». Это был не обычный отцовский приказ, это была просьба о помощи, она точно это знала. Но еще она знала, что только уверенный в себе мужчина может просить помощи у женщины, даже если эта женщина – его дочь.

Письмо то осталось без ответа.

В его последний день она вышла из больницы и долго кружила по городу. Темнело и становилось зябко. На углу Лафайет и Вашингтон Стрит она присела на скамейку. Вокруг копошились люди, много людей. В воздухе стоял правильный акцент Новой Англии. Рядом оказался книжный магазин – потресканный лепной фасад, прилепившийся к стекляшке недостроенного небоскреба. Из витрины магазина на нее бесшабашно и безнадежно смотрел молодой Джон Леннон в черном пончо. За его спиной в дымке проглядывалась статуя Свободы.

Рядом с ней на скамейку села ухоженная женщина с длинными волосами пепельного цвета – стареющая Дженис Джоплин. Она чуть-чуть смежила веки. Фигура женщины причудливо изогнулась и заместилась другой – маленькой, сморщенной, в пальто шинельного сукна. Зрение стало болезненно-острым и одновременно неполным. Она видела только грубое сукно и глаза, поднимавшиеся к ней из-под морщинистых век, из глубины. Она чувствовала только эти глаза. И еще невыносимый холод внутри. Все, что осталось от ее отца, от нее самой.

Чикаго, май 2000 г.