Все записи
04:31  /  23.11.20

250просмотров

Осколки памяти, или Москва декабря 1993 года

+T -
Поделиться:

Опыт трансцедентального перемещения во времени и пространстве

Мне думается, что в этом смысл писательского                                                                            творчества: изображать обыкновенные вещи так,                                                                          как они отразятся в ласковых зеркалах будущих                                                                          времен, находить в них ту благоухающую нежность,                                                                      которую почуют только наши потомки в те далекие                                                                      дни, когда всякая мелочь нашего обихода станет                                                                            сама по себе прекрасной и праздничной, - в те дни,                                                                          когда человек, надевший самый простенький                                                                                    пиджачок, будет уже наряжен для изысканного                                                                                маскарада.                                                                       

В. Набоков «Путеводитель по Берлину»

Уже потом, много часов спустя, когда он никуда не летел, и земля выправилась и не летела вдогонку, ему почудилось, что память его распалась на мириады осколков. Он испугался, виски набухли, в глазах поплыл бесконечный перрон.  И вдруг все успокоилось, и стало ясно, что просто за эти три отпущенные ему недели память хочет охватить все, даже то, чего с ним там пока еще не произошло.

Возвращение, как и отъезд, было долгим и мучительным. Длинной чередой шли люди.  Они несли письма, вещи, поручения. Одна женщина, подергиваясь всем лицом, попросила из Москвы позвонить в Кишинев и напомнить о неотданном долге. На вопрос: «И что же дальше?», пожевав губами, тихо ответила: «Пусть знают, что я о них помню».   Кому или чему была адресована ее последняя фраза?

 ***

Сочащиеся талым снегом московские улицы, заляпанные тротуары, и стада, стада грязных, как свиньи, «мерседесов», «вольво», «ауди». Таксист из уже давно не существующего таксопарка на своей «двадцать четверке» катит его в центр: «Ну, мог бы я купить «шевроле». Так на хрена мне его ночами пасти и у крутых каждый раз выколупывать? Да и по сиськи их тачки в грязюке нашей». Он неопределенно обвел рукой пространство около ветрового стекла и вдруг, резко крутанув рулем, подрезал шедший справа «форд».

 ***

Как и в дни его молодости, избирательные участки располагались в зданиях школ - грязных, заплеванных, с побитыми, обшарпанными лестницами, источавшими стойкий кисловатый запах общей немытости. Из неизменной атрибутики тех застойных лет остались буфеты в школьных столовых, теперь, правда, с трех- четырехзначными цифрами на ценниках, что все равно было много ниже рыночных. Новые власти все так же пролагали путь к сердцу избирателя через желудок.

Сточетырехлетняя старуха в капоре (и как ей только удалось его сохранить!) голосовала еще за ту самую Государственную Думу, которая была разогнана по причине усталости караула. Теперь ее лично доставили в коляске на избирательный участок. Ни одного современного политика она не знала и только повторяла в ответ на его вопрос о политических симпатиях: «За Думу голосую, сынок, за Думу».

 ***

На троллейбусных боках вовсю пестрила реклама немецких батареек и университета северо-западного побережья, куда можно было в одночасье поступить, позвонив по предлагаемому ниже московскому телефону и заплатив круглую сумму в валюте. Позже в Штатах он случайно наткнулся в библиотеке Иллинойского технологического института на справочник колледжей и университетов. Искомого среди них не было. 

 ***

Старые лиственницы аллеи, ведущей к главному корпусу Петровской академии, чуть-чуть поскрипывали на ветру. Пряный запах подопревшей коры волнами ложился вокруг, перестилаемый крупными хлопьями бутафорских снежинок. Ему отчетливо привиделось: сухой, горячечный асфальт, росчерк белых брюк на мостовой, сопенье восемьдесят седьмого автобуса и далекий, резкий, чуть сипловатый гудок электрички.

В преподавательской сидел доцент Кашанский, все в той же позе, как и пятнадцать лет назад.  Когда он вошел, Кашанский посмотрел на него мутным глазом и, не выразив никакого удивления, сказал: «А ведь это ты, с-сукин сын, бил бутылки на стоянке под Курском. Я-т тебя хорошо запомнил!» И вдруг без всякой паузы пружинисто поднялся, открыл шкаф для учебных пособий и точным, не раз, видно, повторенным движением, извлек из груды почвенных карт «Русскую» в темной пивной бутылке и два фарфоровых тигелька. «Ну, ладно, профессор, за встречу», - голос Кашанского сморщился. Они стукнулись и выпили.

 ***

На переходе к стации метро «Площадь Революции», которая уже не связана с «Проспектом Маркса» и «Площадью Свердлова», а просто с Охотным рядом и Театральной, у нестареющего бронзового трио - партизана, рабочего и еще кого-то неизвестной принадлежности - расположился мини-базарчик. На веревке, прикрепленной к винтовке партизана, болтались котиные манто вперемежку с лифчиками и джинсами. А вокруг - книжные развалы. «Кремлевские жены», «Азбука эротомана», «Справочник начинающего менеджера». Вся страна опять училась сексу и бизнесу.

 ***

В автобусе, на спинке сиденья, буквами-колбасками было выведено «LOVE» - совсем как в его Чикаго, на стенах домов 35-ой улицы или Роджерс Парка. Буква «V» звала выпуклостями, ее хотелось погладить и даже подхватить снизу рукой.

 ***

Маленькие квартирки, забитые старой мебелью, разгороженные на клетушечки, с неизменными кишкообразными прихожими, в которых не развернуться. На стенах картины, картины... Так уж он, видимо, попадал. крохотные, почти блокадные кусочки сыра и ноздреватой колбасы, жидкий, мажущийся кофе. Во всем запустение и уют.  ...или нет, уют запустения, медленное, утомительное вышагивание жизненных часов. Он достиг того возраста, когда его родители и родители его друзей подошли к черте. По просьбе родителей он навещал этих старушек - в прошлом политкаторжан, профессоров и просто домохозяек, зная, что это в последний раз, что в следующий приезд (если он вообще состоится), запустение будет уже неживым.

 ***

Факультет почвоведения МГУ пропах яблоками. Их продавали прямо на парадной лестнице, ведущей в «Большую почвоведку», из серых, занозистых ящиков. Яблоки местами подгнившие, неказистые, какие-то скукоженные, но профессор Карпачевский и профессор Зайдельман стояли за ними в очереди, потому что они «всего по 200 рублей», а это безумно дешево.

 ***

Около подъезда, подтаивая с боков, валялась ржавая, прохудившаяся ванна и какие-то железяки. Было мусорно, скверно пахли ящики для пищевых отходов, хотя самих отходов явно поубавилось. Возле раскореженных «Жигулей» стоял новенький «Форд Краун Виктория», а чуть поодаль - микроавтобус «Додж Караван». Они смотрелись примерно также, как красноармейская тачанка на приколе у «Хилтона». На дверях подъезда народ призывали голосовать за либерального демократа Деревянкина, а внутри было сумрачно, сыро, и ноги натыкались на куски битого кирпича. Он поднялся на второй этаж. Его двери слева уже не существовало. На ее месте красовалась другая - обитая красным, выступающая из проема, вся в цепях и никелированных замочных скважинах... Он позвонил, и вглубь квартиры понесся квакающий звук. Мгновенье было тихо, потом залаяли две собаки - судя по голосу - крупные. Они лаяли с минуту, а потом, урча и повизгивая, завозились у двери. За его спиной раздался скрежещущий звук, и он, обернувшись, увидел соседку справа, молча смотревшую на него, полуприкрыв набрякшие веки. Он почувствовал себя глупо в щегольской парке, высоких шнурованных ботинках и с видеокамерой в этом замусоренном своем прошлом. И уже собирался уйти, как скрежетнуло на другой стороне лестничной площадки. За приоткрывшейся дверью показалась другая, внутренняя. Она тоже приоткрылась, выпустив на свободу две собачьи головы и одну девчоночью. Он подумал, что это был бы неплохой кадр, и поднял видеокамеру. И тут же, крутанувшись, головы исчезли. Тяжко хлопнули обе двери. Время было уже не бесконечно. Мало того - оно было несжимаемо и необратимо. Он понял, что попался...

Вместо эпилога...

Даже кондиционер в машине не охлаждал тяжело струившегося, как ртуть, воздуха. Центр Чикаго впереди был подернут сизовато-серой дымкой, сквозь которую то здесь, то там нагромождением вертикальных линий проступали разорванные контуры небоскребов. Клочковатая муть перебирала эти линии, перебрасывала их в пространстве, создавая новые и новые комбинации. Все двигалось, перемещалось, жило обособленно в сгустившемся воздухе, насыщенном запахами еще не родившегося дождя. Вдруг он почувствовал, как странно, будто легким нажатием сверху сдавило сердце. Стало трудно дышать. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки под галстуком и покрутил головой - тяжесть не уходила, разрасталась внутри грибом. Перед глазами поплыл вчерашний сон - до боли знакомая Таганка, море народа. Он был почему-то уверен, что это - по случаю похорон. И по рукам толпы - плывущий троллейбус, плывущий быстрее самого людского потока. «Чего не бывает», - он усмехнулся про себя. Тяжесть в груди понемногу отпускала. Он опять застегнул пуговицу, как бы отсекая от себя все ненужное в этот момент...