Все записи
05:20  /  28.12.20

210просмотров

Шестерка вороных (окончание)

+T -
Поделиться:

Начало Здесь и здесь

7

- Aрон, ты бы поел чего. Вот простокваша ихняя - йогурт называется, или фрукт вот, авокадо, что ли. Очень, говорят, полезный, - жена старика в очередной раз потопталась около стойки с подносиком и, не получив ответа, отошла.

В окно донёсся бой часов на старинной ратуше недалеко от Вестбанхофа. Мысли старика текли перед его внутренним взором, как облака...

8

Та фарфоровая скульптурка, из-за которой он чуть не погиб, осталась у него. С величайшими предосторожностями ему удалось вывезти ее из Германии. Он подъезжал к Москве с мыслями о том, как поставит ее рядом с той удивительной вазой - имитацией эпохи Шин. Или, нет, лучше закажет для нее отдельный столик, наподобие того, ломберного...

Жену он нашел живущей у знакомых в соседнем доме. В тот октябрьский день сорок первого года, когда Москву бомбили особенно жестоко, она успела выскочить на улицу, накинув только шаль на ночную сорочку. Через мгновенье от их дома осталась только огромная дымящаяся воронка с осыпающейся с краев землей. Спасти не удалось ничего. Жена, щадя Арона, ничего не писала ему на фронт. Арон внешне спокойно пережил этот удар, распродал по дешевке, а то и раздал все, что привез из Германии, поклявшись никогда больше не держать в руках фарфора. И все же расстаться с шестеркой вороных он не смог - она так и осталась у него единственным напоминанием о когда-то огромной коллекции.

9

Шли годы. Старик - тогда еще мужчина средних лет - как и прежде работал по снабжению. Они с женой и сыном жили в хорошей двухкомнатной квартире на Алабяна, как раз напротив их разбомбленного дома. Постепенно, впрочем, следы той бомбежки стерлись, застроились новыми зданиями, и на месте их бывшего дома стояла дача-мастерская скульптора Вутечича. Из окна их квартиры было видно, как рабочие на лебедках затаскивали в ворота мастерской глыбы гранита и мрамора. Старик никогда не видел скульптора, работавшего над ними, однако за забором что-то постоянно грохотало, скрежетало, ухало, глыбы каким-то удивительным образом, сами собой постепенно превращались в буденовки, шинели, бородки клинышком и пенсне. Приезжали рабочие и на лебедках вытаскивали их, ставили на открытые платформы грузовиков и увозили, расчищая место для новых циклопического размера глыб. Однажды по ту сторону забора чуть ли не за ночь выросла огромная каноническая лысина, обрамленная тугим венчиком волос. И все. Грохот и уханье прекратились, а лысина так и застряла за забором, постепенно темнея от воды и покрываясь мелкой сеточкой морщин. По вечерам в ней отражался фонарный свет и вывеска "Kaртофель и корнеплоды".

Старика после гибели его коллекции мало что трогало. Смыслом его жизни стала вороная шестерка, для которой он все-таки заказал столик, похожий на тот, ломберный, и поставил в их с женой комнате. Пристяжные все также рвали земное притяжение, и все также коренник первой тройки вскидывал передние ноги с отбитым пулей копытом. Старик часами просиживал у скульптуры, всматриваясь в хрипящие морды. Иногда рука его легким касаньем проходила по напряженным, вздыбленным бокам, как будто смахивая с них сгустки пены.

10

В конце семидесятых старика с женой постиг еще один удар. Их единственный сын, долго до этого убеждавший родителей, что надо уезжать из этой страны, где они обречены на медленное умирание, не выдержал и уехал сам, один, в Израиль. Там он воевал, а потом, спустя годы попал в Бруклин и вскоре, скопив немного денег, открыл маленькую авторемонтную мастерскую. Он писал старикам частые, подробные письма, в которых вкладывал чеки из магазинов, счета за коммунальные услуги и прочие мелочи, как бы исподволь помогая им переключиться на американской лад. Он не скрывал трудностей, откровенно писал об отчужденности, порой полной оторванности от окружающего, однако в каждом письме сквозило: "Я теперь человек, мне нечего стыдиться и бояться, я встал с колен. Надо только работать и верить, верить и работать". Сын не убеждал их оставить страну, где они родились и прожили всю свою жизнь - это тяжелое решение каждый должен принять сам, - но он каждый раз внушал им, что его дом - их дом, где они обретут покой, внуков и спокойную радость ежедневного бытия. Старик - а к этому времени он действительно стал стариком - долго мучился, потом долго не выпускали, потом тяжело болела Итта. Наконец, через десять лет они собрались.

И первым, чем занялся старик, была добыча разрешения на вывоз скульптуры. Он отстоял несколько недель в очереди в отдел по охране национальных памятников с номерком, нарисованным фиолетовыми чернилами у запястья. Маленькая желчная женщина, искусствовед, бросив беглый взгляд на шестерку лошадей, словно куснула его: "Это не к нам, это на улицу Чехова".

Он потащился на улицу Чехова, где на втором этаже домика великого русского писателя шла торговля национальным достоянием. Он понял это сразу, как только молодой человек, похожий на комсомольского секретаря, в тройке с массивной цепью, выглядывавшей из кармана жилета, заявил ему: "Папаша, вы, что, не видите, здесь же 1743 год. Это же бесценная вещь. Ей место не в Израиле, а в Русском музее". Слова "Израиль" и "Русский музей" он особенно выделил, а на молчаливый взгляд старика протянул: Нет, папаша, я не могу. Со мной, знаете, что после этого сделают, - выразительный знак рукой вокруг толстой шеи, туго обтянутой воротником модной импортной рубашки. - Но, я, как бы вам поудобнее сказать... Стойте, стойте, папаша, я же еще не кончил. - Старик уже почти открывал дверь. - Я ведь не отказываюсь с вами работать.

Последнее слово, сказанное этим упитанным, холеным стражем национального достояния, больно резануло ухо. Старику стало противно и мерзко, как от сплюнутой блевотины, но он переломил себя. Слишком много было брошено на его весы.

- Сколько? - коротко спросил он.

- Ну, это зависит от... - протянул комсомольский вожак, и шея его побагровела.

- Я спросил, сколько?

Вожак набычился, теперь и лицо его пошло красными пятнами. Он потными пальцами ощупал цепочку, удавкой вылезшую из кармана, и назвал цену, от которой видавшего виды старика повело. Однако, старик не торговался. Он вообще не торговался за свою жизнь, а эта шестерка была его жизнь.

Они с женой продали почти все из квартиры, добавили к вырученным деньгам все то, что присылал им сын, и набрали нужную сумму. Разрешение на вывоз скульптуры было получено. Потом еще были долгие скитания по таможне с просьбой о разрешении оформить ящик со скульптурой, как ручную кладь, потом, непонятно зачем, подписание каких-то бумажек в санинспекции, потом...

11

В тот мартовский день, в пять утра, они были уже в Шереметьево. Старик бережно нес фанерный ящик, его жена - небольшой чемодан их немудреных пожиток.

Шереметьево напоминало караван-сарай. Весь второй этаж до самой таможенной зоны был занят немцами, прилетевшими со всех концов Союза и месяцами жившими в аэропорту в ожидании кто виз, а кто билетов в ФРГ. Бабы в черных плисовых кацавейках, стянутых в талии, мужчины в не по росту больших двубортных костюмах с громадными лацканами, грязные дети с вечными леденцами во рту. А рядом извивающиеся, переваливающиеся с бока на бок очереди на предполетный таможенный досмотр. И в них - старики в длинных черных пальто, а иногда и в кипах, молоденькие толстушки-модницы и огромные миндалевидные глазищи детей, жмущихся к матерям.

Старик с женой, миновав первый таможенный барьер, уже подходили ко второму, за которым оставалась только пограничная форма с прыщавым мальчуганом в солдатской форме, а дальше магазин "Дьюти фри", взлетная я полоса и конец всей их прошлой жизни, как вдруг к ним подлетел неопределенного возраста и вида тип в клетчатой кепочке, вельветовых джинсах, ярком, цветастом шарфе, заправленным в вырез рубашки.

- Дед, а, дед, некрасиво как-то получается, - вполне доброжелательно проворковал тип. – Вот, вы уезжаете, а мы остаемся - процитировал он популярного комика из известного монолога-пародии. А все, что вы оставляете, мы приобретаем... Слушай, дед, надо дать, - он посерьезнел, сделав ударение на последнем слове.

Старик сразу не сообразил в чем дело, и за него ответила Итта.

- Миленький, так откуда ж деньги у нас... - голос старухи прервался. - Все ведь там оставили, за барьером. Видишь, даже сережки последние отобрали, - она отодвинула с уха седую прядь. - Память подвела, забыла их в декларацию вписать. Так они, черти, подождали, пока ее подписала, а потом на них показали. "Контрабанда, - говорят - снимай, старая." А ведь это еще от бабки моей.

- Бабуля, все понимаю, поэтому не о деревянных толкую, - блином расплылся тип. - Какие ж это нонче деньги? Но зелененьких-то вам ведь отстегнули? Отстегнули. Ну, и поделитесь полтинничком с остающимся. Вам в земле обетованной что нужно? - раввин да синагога, а мне, грешнику, они в-о-о-о как нужны.

Старик очнулся в тот момент, когда тип обкрутил вокруг шеи, ну в точь, как тот жулик-страж с улицы Чехова.

- Уйди от греха подальше, подонок, - еле разлепились его побелевшие губы.

Тип стер улыбочку сутенера с лица, зачем-то вытер руки о джинсы и прошипел, смягчая по-блатному согласные: "Ах-х ты, жидовская мохда, целкой недохесанной хочешь в Изхаиль свой вонюший улизнуть? А ну, живо, хони зеленых, а не то я тебе пхямо сдесь маленький пехсональный Освемчик соохужу."

Старик, однако, не произнес больше ни слова. Он сильнее сжал ручку ящика и, отпихнув плечом типа, пошел ко второму барьеру. К сожалению, он недооценил тягу русского человека к валюте. Подпрыгивая, как от горячих угольев в штанах, тип забежал вперед, влез за стойку к таможеннику и стал возбужденно шептать тому на ухо, время от времени тыкая пальцем в старика и его ящик.

Когда подошла их очередь таможенник, стараясь казаться совершенно равнодушным, окинул беглым взглядом открытый чемоданчик и сказал, дотронувшись до ящика: «А вот это, гражданин, в салон не положено».

Напрасно старик показывал выданную им вчера при таможенном досмотре справку-разрешение, напрасно порывался привести высокое начальство, напрасно жена умоляла отпустить ох с богом. Таможенник был неумолим: «Я очень сожалею. Товарищ, допустивший вчера ошибку с Вашим багажом, выдав справку, будет строго наказан. А вам, граждане, предлагается пройти к терминалу, предварительно сдав в багаж предмет с посадочным талоном 13-79».

Таможенник был сух и вежлив, а из-за его спины отвратительно скалилась физиономия типа в клетчатой кепочке...

12

Старик плохо запомнил все происходившее потом, до того момента, когда получив багаж и приехав в пансион, они открыли ящик... Шестерка лошадей была разбита, изуродована молотком, мертва. Старик увидел среди кучки обломков ногу переднего коренника с обломанным копытом и потерял сознание. Диагноз срочно вызванного врача гласил - микроинфаркт. В больницу старика не забрали, но и отъезд в Италию отменили. ХИАС начал оформлять все необходимые документы в Америку прямо из Вены.

13

...На старинной ратуше пробило шесть. Старик лежал все в той же позе, подогнув колени и отвернувшись к стене. Опять и опять все та же, ставшей самой главной, мысль сверлила его: «Mожет быть, может быть, все-таки надо было ему дать?»

И вдруг что-то, покачивающееся на тоненьком стебельке в его мозгу, обломилось. Перед глазами взорвалась светом подслеповатая лампочка и осветила несущуюся вскачь шестерку и шляпку в окне кареты, на которую неотрывно смотрело дуло пистолета. Старик рванулся к открытому окну, схватил ящик, навалился на него, закрывая от выстрела. Тело не удержало равновесия и, перекинувшись через низкий подоконник, исчезло в проеме четвертого этажа.

... Когда старика нашли во внутреннем дворике пансиона минут десять спустя, в его руке был крепко стиснут кусочек ноги коренника с отбитым копытом. Слабую старческую руку так и не сумели разжать...

                                                                                                                 Итака, февраль 1991 г.