Все записи
05:24  /  18.01.21

745просмотров

Теща - Часть III

+T -
Поделиться:

Продолжение. Начало здесь и здесь

9

Вся сортировка прибывших в Италию занимала уйму времени, поскольку велась на строго индивидуальной основе. В голландском же посольстве в Москве израильские визы штамповались с бешеной скоростью – там хорошо знали, что за семьдесят седьмым и семьдесят восьмым годами по порядку шел семьдесят девятый. В результате, из-за Австрийских Альп в Италию шел девятый вал, реки и ручейки из Западной Европы почти пересохли, и маленькие курортные городки на средиземноморском побережье Италии к югу от Рима несомненно подлежали затоплению. И оно состоялось.

Первым пал Ладисполи, который многие из прибывающих уже знали по открыткам счастливцев, проскочивших Италию в дозапретное время. В Ладисполи расположились отделение ХИАСа, еврейский и американский клубы, вовсю циркулировали эмигрантские новости и сплетни, и поэтому селиться хотели только здесь. Вскоре все, что имело дверь, стены и потолок, было четырежды перекуплено и пересдано. Именно здесь, а не позже, в Америке, многим пришлось познакомиться с депозитом, лендлордом, рентом, даунпейментом и прочим набором страшно дорогих словечек. Наряду с этой экзотикой фигурировали и вполне известные термины, такие как «дать в лапу», «растрясти на пару-тройку сотен», «снять лоха» и т.д., которые делали стоимость жилья совершенно невыносимой. Харьковская и одесская мафия так взгрела квартирные цены, что не только Флоренция и Неаполь, но и купол собора Святого Петра, недавно еще относительно доступные, проглядывались теперь все хуже и хуже. Уделом многих стали нескончаемые «крылья советов» от куриц неопределенного возраста и социального положения. Народ высыпал к фонтану и разложил утюги, самовары, сигареты «Ява», нарды, матрешки, а иногда и раскладушки, чтобы скоротать не такие уж и нежные весной итальянские ночи.

Строго говоря, ни мигрантам, ни их пожиткам, въезд в Неттуно и далее в Ладисполи и Санта-Маринелла был запрещен Итальянское правительство в спешном порядке приняло санитарные меры, отсекая потоки эмигрантов от юга и отправляя их на север, в менее обжитую Остию. Но русские люди еще со времен Минина и Пожарского отступать не привыкли. Вот тут и возник промысел по нелегальной переброске людей и вещей, к которому удалось прилепиться Молчанову. Его порядком подзабытый итальянский, бывший в институте вторым языком, оказался просто спасением.

10

Проскочили! Проскочили и два таких же поста на въезде в Ладисполи – один у моста через неопределенного цвета лагуну, другой – напротив бойкого магазинчика на дальних подступах к фонтану. Магазинчик был широко известен в среде эмигрантских жен, поскольку там продавали «пепси» в больших пластиковых бутылях по принципу «купи пять – получишь еще одну», а также прочую снедь на одну-две лиры дешевле, чем по соседству.

Грузовичок сделал нечто вроде круга почета на площади, огибая фонтан, который, впрочем, был сух. Зато площадь фонтанировала вовсю, голося на всех мыслимых языках и наречиях. В шуме и гаме проскакивал чистейший итальянский Данте и Петрарки, московский правильный говор со множеством деепричастий, односложный биндюжный слэнг, неторопливое кавказское пыханье, какие-то еще обрывки. Еще немного вперед по центральной виа Италиа, поворот направо на виа Палермо и… Что за черт?

У входа в крошечный садик перед подвалом двухэтажного дома на Палермо, 23 неловко мялась интеллигентная семья минчан. Молчанов и гешефтмахер-итальянец подхватили их вчера в холле римской гостиницы «Нортланд», отведенной для недельной пересидки только что прибывших в Рим из Австрии эмигрантов.

Сколько раз ни приезжал в эту гостиницу Молчанов, его всегда охватывало ощущение бездонности и бездомности тысячелетнего города. И каждый раз эта бездонность принимала для Молчанова новые черты. Сегодня она вдруг мелькнула передним лицом старика, таким коричневым и морщинистым, что напомнило ему рельефную карту Тибета, если на нее смотреть сверху. Старик весь пропах ветхостью, и ему уже нельзя приписать не только возраста, но и расы – все растворилось, ушло, поглотилось морщинами.

Молчанов протискивался вперед через баулы, хрипловатый речитатив харьковских теток, обвязанные ремнями чемоданы, плач детей, чьи-то вслух, не склеенные мысли, осколки чешской посуды. Как вдруг сбоку набежало безукоризненно-правильное низким дискантом: "Уважаемый, не будете ли Вы так любезны внести мою семью в список лиц, назначаемых Вами к переезду из Ладисполи. Я был бы Вам чрезвычайно признателен, если бы Вы зарезервировали за нами два часа пополудни вторника, чтобы мы имели возможность собрать вещи и подготовить к дороге мою жену и маму".

Мягкое грассирование придало этой высокопарной тираде трогательную доверчивость. Молчанов неловко обернулся в осаждавшей его толпе и увидел стоявшего чуть поодаль невысокого лысоватого человека в вязаной коричневой куртке с кистями. Лицо человека с благородным, чуть удлиненным высоким лбом, живыми, но не бегающими глазами, показалось Молчанову удивительно знакомым, но на воспоминания не было времени. Он быстро и цепко провел взглядом по чуть сгорбленной и излучавшей многовековую порядочность говорившего, отметил замшевую тряпочку для протирания очков во внешнем кармане куртки, сами очки в металлической оправе, висевшие на груди на черном шнурке, журнал «Континент» с фотографией Горбаневской на обложке и сразу же «сосчитал профессора». Пожалуй, миль на четыреста потянет, если маму прибавить.

Но и от теток в холле отказываться не хотелось. Торговля с ними, правда, была чрезвычайно утомительна, поскольку тетки желали и морковку съесть, и из Рима подешевле уехать. Но бабы они были, судя по их поведению, бойкие, и перекидать их всех можно было за полдня. Такие, чтобы цену сбросить, сами все баулы перетаскают, пока мужики их малохольные по одной закрутке просмолить успеют.

- А на кладбище тебе переезд не зарезервировать? – взвизгнуло у Молчанова прямо над ухом. – Вот умник нашелся! Мы туточки целую неделю толчемся, а он вперся как…

Несколько последующих весьма выразительных конструкций буквально приподняли прядку седых волос на голове профессора.

- Уважаемая, - начал он в полной растерянности. – Позвольте, но я же не пытаюсь ущемить ваше законное, так сказать, право очередности. Я, видите ли…

- Вижу, вижу, куда ты нацелился.

Еще несколько колоритных беспадежных формулировок дополнили небогатую по содержанию, но не оставляющую никаких иных толкований по смыслу фразу.

- Иди лучше маму свою готовь, профессор.

Молчанова как будто подперло изнутри. Объективная интеллигентность немолодого мужчины была косвенно признана толпой. И в этот момент он ощутил себя девятилетним мальчишкой, подсматривающим через неплотно закрытую дверь дома на Бутырской.

- А ну-ка, слезь с трибуны, - осадил он надрывавшуюся тетку. – Тезисы сначала заготовь, а потом и выступать будешь.

- Чего-чего тебе приготовить, милок? – не поняла та, но Молчанов уже не оборачиваясь и крепко взяв за локоть профессора, торил себе дорогу через толпу переселенцев.

- Ах, ради бога, извините, сколько хлопот Вам доставил. Да и сам словесных оплеух наполучал, скороговоркой грассировал профессор. 

И вдруг остановился, протер тряпочкой очки, водрузил их на нос и совсем без перехода торжественно сказал: "Разрешите представиться, Леонид Ефимович, кандидат технических наук".

Наступила секундная пауза. Очки опять перекочевали на тесемку.

- Бывший.

- Виктор, - буркнул Молчанов и тоже без перехода приступил к делу. – Значит так. В два во вторник не выйдет, а вот в пять заеду, чтобы все были в холле с вещами. И деньги готовьте – четыреста миль.

- Конечно, конечно, опять заспешил Леонид Ефимович. – Какие могут быть разговоры. Даже и не знаю, как Вас благодарить.

Молчанов обернулся и выкинул стоявшему сзади итальянцу три пальца. Итальянец молча кивнул.

11

С молчановским одноклассником Андреем – Андрюней (или просто Дрюней) все было в порядке с самого его появления на свет, о чем позаботились для новорожденного дед – ректор Литературного и куча родственников по посольствам и телевидениям. Английская спецшкола, престижный институт международных отношений и теплое место журналиста в отделении ТАСС за рубежом – это был вектор поступательного движения Дрюни. Он и его поколение были из круга тех, «кому положено», патрончиками в обойме хорошо смазанного механизма, который обеспечивал правящему классу защиту, законность и общественный вес.

Сам Дрюня относился к своему положению, как к объективной неизбежности, и поэтому особо не напрягался. Этот полноватый, немного увалистый парнишка играл на гитаре, писал небесталанные стихи, волочился за одноклассницами, сверх всего этого источал какое-то безграничное спокойствие, которое вызывало одновременно зависть и уважение.

Все то, что Дрюня брал своим происхождением и обаянием, Молчанову достигалось пОтом, жуткими усилиями и долгими ночными посиделками с учебниками. Он разрывался между недостатком времени и желанием бывать в доме на Бутырской. Там было интересно, туда съезжались неземные люди из неземных стран, там человек в клетчатом пиджаке, подвывая, читал: «Невыносимо, невыносимо припасть к сиденью, пропахши псиной…», а потом на домашнем экране появлялся Питер Селлерс в «Садовнике».

Там однажды через неплотно приоткрытую дверь среди легкой сумятицы входившего тогда по Москве в моду «а ля фуршета» он увидел грузную, небрежно одетую старуху с крючкастым носом и темными пронизывающими глазами под набрякшими веками. Старуха сидела, забытая, на краю дивана и держала в одной руке тарелочку с пирожным, а в другой чашку чая. Она оглядывалась по сторонами в поисках хоть какой-нибудь поверхности, но вокруг были только диванные спинки, подушки, валики. Вид у старухи был рассеянно-обиженным, и Молчанов позвал Дрюню, чтобы посмеяться над забавной старушенцией. Вдруг старуха приподняла голову, и набрякшие веки ее дали волю глазам. И сразу пропала грузность, жалкая нелепость, суета вокруг. Только эти глаза. В них девятилетний Молчанов увидел то, что сам он впоследствии называл совершенной высказанностью – высказанностью за себя и многие миллионы незнакомых людей. Как будто эти глаза уже прочитали и расшифровали тайну их еще не случившихся судеб, и судьбы эти вот-вот начнут разыгрывать свой бег.

В этот момент кто-то толкнул старуху под локоть и бегло извинился, назвав ее Анной Андреевной. Набрякшие веки пригасили свет, приготовленная к действию сцена опустела.

12

Жену Леонида Ефимовича действительно пришлось готовить к дороге. Немолодая худенькая женщина с блеклым выцветшим лицом и копной каштановых волос сидела на краешке стула и попыталась подняться при появлении Молчанова, молчаливо улыбнувшись, словно прося прощения за свою беспомощность. Это ей не удалось, и она буквально упала на стул. По серости, наползавшей ей на лицо и съедавшей улыбку, Молчанов понял, что ей совсем худо.

- Лизанька, ну как же это ты, ну зачем же! – подхватился Леонид Ефимович.

Бережно поправив не сгибающиеся ноги женщины, все так же бессловесно и виновато смотревшей на Молчанова, он добавил:" Врачи, в общем-то, были против того, чтобы мы трогались с места. Да Лизанька сама настояла. Ради сына. Он у нас математик и очень сильный. Но в Союзе ему ходу совершенно не было. Вы, надеюсь, понимаете, что я имею в виду. А здесь его уже профессор Бетанелли в Пизу пригласил. По работам его знает. И мама моя против отъезда тоже не возражала".

- Роза Марковна, - негромко позвал он. – Присмотрите за Лизанькой, сделайте милость. А я с товарищем, простите госпо…, молодым человеком должен побеседовать.

- Вы знаете, - продолжил Ефим Маркович, когда они с Молчановым отошли в сторону, - у нас в семье никогда разногласий по принципиальным вопросам не было. И вопрос с отъездом мы тоже, в конце концов, решили единогласно. Только вот с дестинацией, понимаете, появились некоторые, ну, как бы поточнее выразиться, расхождения. У мамы все родственники в Израиле, в Бат-Яме, и она, естественно, хотела туда. Мы не то, что были против, но, согласитесь, Феликсу лучше пробивать себе дорогу в Америке. Здесь больше возможностей – Гарвард, Принстон… Хотя, с другой стороны, Израиль…

- Нет, все-таки мир не больше ньютоновского яблока, - пронеслось в молчановском мозгу. – Ну что мне был этот Бат-Ям там, на Дмитровке, а вот теперь чуть ли не пуп вселенной.

Он машинально пощупал внутренний карман куртки, где еще с Вены лежала тещина телеграмма: «Клара встретила Бат-Яме Все порядке Целую Эсфирь». Когда он увидел эту телеграмму впервые, у него на мгновение действительно возникло желание снять штаны и подставить задницу под поцелуй Эсфири Борисовны.