Все записи
06:08  /  21.01.21

335просмотров

Теща - Часть IV (Окончание)

+T -
Поделиться:

Начало здесьздесь и здесь

13

К пяти вечера у их компании набралось по четыреста на брата. Начали они у Дрюни, как положено, с отцовского "Хэнесси". Тогда еще, правда, были испеченные домработницей Клавой пирожки с капустой и мясом. Далее по маршруту, у Сереги Кузнецова с «международных отношений» была «Лимонная» и какие-то бутерброды. Лимонную пили уже с заскочившим на минуту Молчановым, у которого были билеты в консерваторию.

- Да ладно тебе, - орал Дрюня. – Смотри, даже Цезарь и тот не отказывается.

И он макал в свой стакан месячного персидского котенка Цезаря, который отчаянно тряс мордой, фыркал и отплевывался. Сергей отнял котенка и сунул его под стол.

- Подумаешь, Пер Гюнт. – не успокаивался Дрюня. - Мы сегодня с мимошкой завязали. День сегодня такой. А ты – консерватория, консерватория.

- Да не могу я, ребята, - оправдывался Молчанов. И потом, я с девушкой.

- Так и тащи ее сюда. А мы своих телок приведем, - предложил обычно сдержанный Кузнецов. Сегодня его тоже нельзя было узнать. Галстук съехал на бок, пуговица воротника болталась на ниточке, волосы растрепаны.

Это был действительно их день. Впереди еще было торжественное вручение дипломов, но каждый из них уже был зачислен на службу. Дрюне предстояло через месяц вылететь в Нью-Йорк, где он начинал свою журналистскую карьеру в представительстве ТАСС. Серега тоже ехал в Нью-Йорк, только в советское представительство при ООН. Молчанов после своего экономического факультета получил распределение в Востокинторг и уже готовил документы в торгпредство в Тегеране.

- Ладно, только одну рюмку, - сдался Молчанов.

Стаканы были тут же разлиты и выпиты. Молчанов поднялся, стряхнул с колен прилипшую шерстинку.

- Обижаешь, начальник, - сильно принявший на грудь Дрюня начал паясничать. – А как же за нашу альма - матерь?

- Вот-вот, за эту, за матерь, - поддержал Серега, и в его руке возник неизвестно каким образом наполнившийся стакан.

- Ребята, ну мне же действительно нельзя, - взмолился Молчанов. – Ну, куда я с таким запахом?

- А потом на Герцена -- Звуков скрипки вихрь -- Как и ты, под сердцем я -- сохраняю их, - Дрюня пытался переложить на ходу сочиненные стихи на мотив «Сильвы».

Рифму этот баловень судьбы чувствовал хорошо. Вот только слуха у него было, как у жертвы слоновьей атаки.

- Хорошо, хорошо, - примирительно сказал Серега. – Не хочешь и не надо. Заставлять не будем. Но за деда-то Дрюниного выпить надо. Это ведь с его легкой руки мы сейчас, здесь…

- И особенно ты, начальник, - встрял Дрюня.

Это уже был удар ниже пояса. Конечно, если бы не дед Андрея, не видать ему, как шутили у них на курсе, «Красное море, белый пароход». Хотя, впрочем, и Молчанов выложился для этого полностью. К окончанию школы Дрюня так сжился с Молчановым, что ему казалось совершенно естественным попросить о такой мелочи деда. А уж тот мог все. Молчанов знал это, но никогда не просил об Дрюню. Просто он знал, что Дрюня за него попросит сам.

- Черт с вами, подельники, - Молчанов понял, что консерватории уже не будет.

К счастью, Дашка была хорошо дрессирована, готовясь замуж за "мимошника".

Он не очень хорошо помнил середину – здесь словно края памяти провалились в какую-то воронку. После Сереги они оказались у Ленки Левиной. Денег у них наскреблось только на чекушку, но они ловко наполняли ее «Посольской» с папиного балкона, пока Ленка не свалилась прямо в ванной, набив под глазом здоровенный синяк. Это было сигналом к отступлению. Они раздели Ленку и положили на родительскую кровать в чем мать родила, сложив ей руки на груди. Ленка была пьяна вдребадан, ничему не препятствовала и только шмыгала носом. В руки ей вложили свечу, а между ног томик Пушкина, раскрытый на странице с балладой «Что ж ты, девица, грустна…»

 Хохоча, они выкатились в прихожую.

- Ну что, мужики, хватит на сегодня? - еле отдышался Серега.

- Ни за что, - Молчанов попытался сделать реверанс, потерял равновесие и грохнулся на вешалку. Сверху на него посыпались шляпы, плащи. Через секунду он сидел в военной фуражке Ленкиного отца, прижимая неизвестно откуда взявшийся портфель.

- Ой, не могу, – от смеха у Сереги началась безудержная икота. – Ну, прямо сотрудник СМЕРШа.

- Стоп. Сидеть, – вдруг заорал как будто и не пивший Дрюня и толкнул пытавшегося встать Молчанова. Молчанов опять с грохотом повалился на вешалку.

- Значит, так. Один портфель уже есть. Вот тут еще один какой-то. Три плаща, три шляпы, - бормоча себе под нос, Дрюня метался по прихожей. – Так. Вот тут стопка «Правды», а здесь вот «Известия».

Он выдвинул ящик под зеркалом и выгреб из нее кучу мелочи.

- Поехали.

Дальше следует еще один провал, за которым Большой Каменный мост напротив кинотеатра «Ударник» и Дома на набережной. Надвинув на глаза шляпы и подняв воротники плащей, с портфелями в руках, они с Дрюней сходились на мосту с Серегой, как со своим противником сходился у Черной речки Дантес. Сошлись, обменялись портфелями. Дрюня не сумел удержаться, картинно щелкнув зажигалкой, закурил. Повернувшись друг к другу спиной, они сделали по несколько шагов.

А потом все завертелось как в бешеной карусели. Две черные «Волги» взлетели на мост с разных концов. Сильная злая рука дернула Молчанова, и он буквально влетел на заднее сиденье. На него навалились с двух сторон, и он почувствовал, как множество рук шарят по его телу.

- Да как вы смеете! - вскинулся Молчанов и получил ребром руки по шее.

У него сдвинулось ощущение времени. Его мучительно долго везли по городу. Потом машина вырвалась на шоссе. От удара очень болела шея, и совершенно невозможно было двинуться – на нем буквально лежали два здоровых грузных тела.

В стене длинной барачной комнаты, куда его привезли, у самого потолка была вделана зарешеченная лампочка. На стене в ряд висели портреты членов Политбюро. Пятого портрета в ряду не доставало, и под ним Молчанов разглядел остатки надписи. Надпись гласила: «Член Политбюро, Секретарь ЦК КПСС Кириленко». Комната была выкрашена в желтый свет.

- Ну, прямо желтая подводная лодка, - подумал он.

Затем в комнату привели Дрюню и Серегу и внесли портфели. Дрюня странно дергал плечом.

Через минуту комната была полна людей в штатском, Портфели водрузили на стол. Молчанов плохо различал речь, только ясно донеслось «понятые». Когда щелкнули замки портфелей, с Дрюней сделалась истерика, и ему в лицо тыкали стаканом с водой.

А дальше время как будто снова обмякло, расплылось. Он писал свою автобиографию и заявление. Потом его заставили писать автобиографию снова. В соседней комнате звонил телефон. Очень хотелось пить.

Последнее, что запомнил он в тот день, было заявление Дрюни, которое ему показали. Мелким, аккуратным почерком Дрюня вырывал и вычеркивал все, что связывало их эти годы. Но главное, что там было – это разделение на них, благонадежных, оступившихся, и него, двуличного, неустойчивого. Там еще было что-то о Сент Экзюпери и об ответственности самого Дрюни за тех, «кого он приручил».

- Это правда, что Вы буквально заставили их участвовать в этом гнусном розыгрыше? – ему был задан всего один вопрос.

Молчанов вспомнил дрюниного деда, больную астмой мать и устало сказал: "Да, это правда".

14

По иронии судьбы именно тихая, боязливая теща Молчанова оказалась человеком, способным в конце восьмидесятых радикально изменить всю их семейную будущность. Молчанов к тому времени зашибал приличные деньги, трудясь в маленькой конторке на Беговой и изготовляя налево мягкую мебель. До этого он благополучно вывернулся из-под «крышечного» дела, усадившего в следственный изолятор его боссиху, и понял, что нахальное извлечение денег из государственного воздуха свободной жизни не гарантирует. Надо было научиться совмещать личные и общественные интересы каким-либо другим, более безопасным образом. Один мебельный гарнитур по квитанции и три без оной успешно претворяли в жизнь идею приватизации малой общенародной собственности, превращая ее постепенно в прихватизацию. Всего через два года беззаветного служения так и не открытому на него уголовному делу Молчанов купил «тачку», полностью «об-sharp-пал» свою тесную квартирку и густо увесил жену столь любимой ею бриллиантовой бижутерией. И, наконец, когда казалось бы можно было чуть-чуть приспустить и смахнуть со лба трудовой пот, он с тоской понял, что деньги внесли в его жизнь больше разброда, чем удовлетворения. Кроме того, в обществе развитого идиотизма, как он его называл, деньги, принятые облегчать жизнь, только ее усложняли. Его телефонная книжка пухла от телефонов клиентов, жаждавших мягкой мебели, и он боялся пропустить хотя бы одного. Эта боязнь проистекала не из жадности, а из совершенной неуверенности в завтрашнем дне, когда не будет либо клиентов, либо материалов, либо просто свободы. Прибывавшие мешками деньги он не имел возможности тратить - уже было не на что, некогда, да и, по большому счету, незачем. Его щегольская «шестерка» уже два раза раздевалась, а квартирный вопрос, дошедший с рождением второго сына до беспредела, не были в состоянии решить даже цифры с четырьмя нулями. Попутно выяснилось, что таких как он с нулями на руках прибавлялось быстрее, чем квартир. По ночам его начали мучать кошмары, вызываемые криками новорожденного, спавшего в одной с ними комнате. В этих кошмарах библейское «мене, текел, фарес» трансформировалось в его мозгу в недостающую половинку квадратного метра на человека, и он просыпался в холодном поту.

Внезапное осенение посетило его при виде суетливой толпы у ворот голландского посольства. Посольство размещалось в одном из тупичков недалеко от Военторга, куда он частенько наведывался за шинельными пуговицами для диванных подушек.

Это было время, когда власти предержащие дали, наконец, добро на отвал всем несоветским этническим меньшинствам – евреям, немцам, грекам, испанцам, - и рекламное приложение к «Вечерней Москве» запестрело объявлениями «Ищу спутника жизни еврейской национальности, любящего путешествовать».

Еврейка Эсфирь Борисовна, в свое время, благодаря мужниной национальности, русифицировавшая дочь, осталась в их семье единственным человеком, способным сделать это путешествие реальным. Теща, однако, свою исключительность осознавать не собиралась и была категорически против молчановского предложения об исходе. По всему было видно, что жизнь в Свердловске устраивала ее больше пустыни Негев. Пришлось срочно вызывать ее на государственный совет в Москву и там уламывать морем, апельсинами от пуза и возможностью смотреть программу «Время» через тарелку спутниковой связи. Когда акт о капитуляции был подписан, Эсфирь Борисовна, как единственный в их семье легитимный репатриант, была сделана главой семьи. Все документы – от липового приглашения из Израиля до выездных бумаг – готовились на ее имя под неусыпным оком Мотчанова. Он же и провел с тещей предотъездную беседу, тщательно дистанциируя в ее голове Израиль – их официальный пункт назначения – и реальный, каковым были Соединенные Штаты.

В Вене главам семей было предложено сначала проехаться в СОХНУТ, где они должны были зафиксировать свой отказ от Земли обетованной. Затем семьи поступали в распоряжение ХИАСа, занимавшегося их транспортировкой во все другие части света.

Прошло уже более пяти часов с того времени, как Эсфирь Борисовна отбыла на свой первый и (как надеялся Молчанов) последний дипломатический прием. Уже несколько раз подходили автобусы, и шумные толпы беженцев устремлялись к свободным сиденьям совсем как в московский или киевский час пик. Уже давно опустел скверик у ратуши в центре Вены, где члены семей должны были ожидать своих глав. Эсфирь Борисовна бесследно исчезла.

- Как будто вместо СОХНУТа опять в свой Свердловск укатила, - поднимаясь со скамейки, пошутил Молчанов и буквально на следующей день всей своей шкурой прочувствовал, что в каждой шутке есть только доля шутки.

В ту ночь старуха так и не появилась. Весь их пансион живо обсуждал возможность захвата ее террористами, что автоматически гарантировало всей их партии американские въездные визы, минуя Италию. Кто-то даже успел сбегать к телефонной будке и позвонить родственникам в Бруклин, чтобы готовили «Столичную»

Однако утром, к всеобщему разочарованию, все выяснилось в совершенно противоположную сторону. Несколько прибывших в пансион лиц в штатском долго расспрашивали Молчанова и его жену о теще, отказываясь отвечать на встречные вопросы. В конце концов Молчанов вскипел и пригрозил было заявить в исполком, но осекся, вспомнив, что он нее в Москве. Тем не менее, вспышка произвела некоторое впечатление, и Молчанову была передана злосчастная тещина телеграмма. Затем один из прибывших заявил, что Эсфирь Борисовна подписала в СОХНУТе бумагу о желании репатриироваться в Израиль, однако только от своего лица. И при этом даже просила, чтобы ее решение никоим образом на судьбу остальных членов семьи не повлияло. Вчерашним же рейсом «Эл-Ал» она была отправлена на родину, а ее багаж проследует за ней сегодня. Затем лица деловито собрали тещины пожитки и удалились, оставив молчановскую семью в полной прострации, как на бессмертном репинском полотне «Не ждали».

А дальше началась их настоящая эмиграция. На последующей встрече в ХИАСе им было сказано, что, хотя они и люди вольные и личные свободы превыше всего, но, «вы понимаете, из близких родственников у вас одна теща, а она гражданка Израиля». Молчанов возмущался, негодовал, грозил голодовкой и обращением в ООН. Но помогло не это, а лишение Советов всех выезжающих в Израиль лишать гражданства. Будучи гражданами Вселенной, они портили ХИАСу всю отчетность, и их в конечном счете выслали в Италию. По прошествии трех месяцев сидения в Ладисполи Молчанов уразумел, что в Израиль его против воли никто не сошлет, а Союз и сам не примет. Уразумев это, он несколько успокоился, и мысли о хлебе насущном снова закрутились в его голове. И вовремя, так как через пару недель их пособие практически ликвидировали, но взамен выдали разрешение на работу. Разрешение на работу само по себе было благом, однако в раздираемой безработицей Италии, при наличии сотен тысяч эмигрантов, это благо напоминало Конституцию СССР. И все же Молчанов выстоял.

15

Услышав ненавистное географическое название, Молчанов про себя выругался. Леонид Ефимович же был так увлечен своим рассказом, что не заметил выражения зубной боли на молчановском лице.

- Так вот мы на семейном совете и решили, что Фелюша должен учиться в Америке, а в Израиль к родственникам мы еще успеем съездить. И вообще...

- Простите, - перебил Молчанов, - куда вещи повезем?

- Как куда? – изумился Леонид Ефимович. – Все ведь едут в Ладисполи.

- Ну, положим, не все. И потом, Ладисполи большое. Мне нужен адрес.

Леонид Ефимович изумился еще больше.

- А разве нужен адрес? Мне казалось, что нас там устроят. Устроили же здесь в гостинице.

- Яп-понский городовой, - присвистнул Молчанов. - Так вы, значит, просто так едете?

- Позвольте, позвольте, то… молодой человек. - То есть как это просто так? Мы не просто так – у нас есть визы, - забеспокоился Леонид Ефимович, и Молчанов понял, что объяснение основ эмигрантской жизни будет не менее долгим и тяжелым, чем вдалбливание тасманскому туземцу принципа графопостроителя.

- Конечно, конечно, визы, - пробормотал он. – Значит так. Планы наши несколько меняются.

Он оглянулся. Скучающий босс-итальянец стоял у газетного киоска и рассматривал первую полосу «Реппублики», с которой так и перли поролоновые груди итальянской проститутки номер один Чиччолини, только что избранной в парламент. По лицу босса было видно, что он вполне поддерживает выбор электората.

Семья Леонида Ефимовича возилась с пожитками. Они завязывали какие-то тесемки, бантики.

- Как на коробках с конфетами, - подумал Молчанов.

Вся история уже казалось ему глупой и неуместной. Надо было сказать что-то дежурное и возвращаться к теткам, лирам, клиентам, ладно упакованным чемоданам с брезентовыми ремнями. Но он почему-то не мог, и все смотрел, как они суетятся вокруг груды книг и свернутых в трубки рулонов. Пробегавший мальчишка толкнул коляску с больной женщиной, она развернулась, и их глаза встретились.

- Значит, так, – уже громко повторил Молчанов.

Итальянец оторвался от газеты.

- Вещи я ваши заберу сегодня, а вы подъезжайте завтра в Ладисполи, на виа Палермо, 23, - и он подробно объяснил Леониду Ефимовичу их маршрут.

У Молчанова была в заначке одна комната, на которую его попросили найти жильцов, так как жившей там семье вся квартира была не по карману. Молчанов хотел снять пенку с этой комнаты в виде депозита, и клиент, что называется, стоял наготове. Одним словом, Яшке на кроссовки было бы в самый аккурат.

- За комнату заплатите хозяевам. Да сказал же я, не надо, - он дернул за руку Леонида Ефимовича, пытавшегося расстегнуть кошелек.

16

Увидев поистине местечковое собрание еврейских представителей в итальянском дворике, Молчанов мгновенно оценил обстановку.

- Ты их вези дальше, - не вдаваясь в объяснения, бросил он итальянцу и кивнул через плечо на вещи в кузове. – На виа Наполи, 35, их уже семья ждет. А меня на обратном пути подхватишь.

Звуки, доносившиеся из садика, ширились, и в них, по мере приближения Молчанова стали проскакивать отдельные слова, столь знакомые ему по Беговой. Не желая до поры до времени вмешиваться, Молчанов встал за дерево и принялся наблюдать.

Семья Леонида Ефимовича в буквальном смысле сидела на чемоданах. Сам Леонид Ефимович молчал и только растерянно озирался по сторонам и постоянно поправлял сползавшие с переносицы очки. Его домочадцы пытались, правда, что-то говорить, но словесный поток изо рта дебелого дядя в тренировочных брюках «Адидас» и полосатой майке с надписью «Советский спорт» отбрасывал их каждый раз к исходному положению.

- А меня вы спрашивали, когда заселялись? – ревел дяди и тыкал пальцем в грудь Леонида Ефимовича. – Мне чахоточных здесь не надо, и с горшками через себя я ходить не дам. У меня дочь, и ей нужен покой. Дорочка, - заорал он в открытую дверь, - иди сюда, детка.

Через минуту в дверном проеме появилась упитанная «детка» в таких же адидасовских штанах. В руках у «детки» истошно верещал магнитофон.

- Ну, чего надо-то? – угрюмо вопросило дитя. – Чем орать, сгонял бы к ХИАСу. Сегодня может чего о транспорте скажут.

После этой сентенции, даже не дождавшись ответа, детка повернулась к папаше спиной и, раза два вильнув задом, исчезла в доме.

- Слыхали? – непонятно зачем спросил окружающих немного ошарашенный дядя. – Мы ждем транспорта и нам нужен покой.

- Но ведь нам сказали, что в этой квартире есть свободная комната и, потом, наши вещи уже здесь, - обрел наконец дар речи Леонид ефимович. – А кроме того, уважаемый, вы в конце концов здесь пропиской не расоряжаетесь.

Глаза дяди на мгновенье сузились, и в них мелькнули и пропали черные точки.

- Я здесь и ЖЭК, и управдом, и паспортный стол, - выплюнул он, сделал шаг вперед и с силой дернул ручку одного из чемоданов. Ручка с треском отлетела, а сам чемодан развалился, превратился в огромную суперобложку для груды вывалившихся из него книг.

 - Вот вам и бантики, - подумал Молчанов и вышел из-за дерева...

- Ну зачем же вы его так, Виктор? – прошептал на ухо Молчанову Леонид Ефимович, когда две семьи устроились за обеденным столом в молчановской квартире. – А если будет гематома? К тому же мы уже и уходить собирались.

- Да ладно, чего уж там, - Молчанов повернулся к жене. – Лена, после ужина постели всем в большой комнате на полу, а Елизавету…, простите, Елизавету Лазаревну положим на моем диване. А я на кухне устроюсь. Ничего, найдем вам комнату еще лучше.

Перед сном он опять, в который раз, достал из кармана телеграмму тещи и впервые за долгие месяцы не ощутил привычной злости. Сложил, но в карман обратно не сунул. Так и держал ее, пока от усталости не стала деревянеть голова. Послышался гул голосов, завертелся сегодняшний, в общем-то, обычный эмигрантский день.

- Надо бы все же навестить как-нибудь старуху, - пронеслось в его цепенеющем мозгу, и он вырубился.

                                                                                                             Чикаго, февраль-март 1993 г.