Все записи
05:25  /  1.03.21

321просмотр

Вольная птица

+T -
Поделиться:

Я хотел бы предложить читателям "Сноба" свой перевод рассказа Джона Апдайка (John Updike) Free в качестве продолжения моего предыдущего поста на тему воли (вольницы) и свободы.

                                                           Вольная птица                                                           

                                                  (New Yorker, 8 января 2001 г.)

- У нее и правда красивые глаза, - сказала ему мать, когда в очередной раз приехала навестить сына Генри в город, где он в то время жил со своей женой. В этом же городе со своим мужем жила Лайла. Откуда было знать его матери, что у ее сына и Лайлы был роман – один из тех, которые похожи на степной пожар от неосторожно брошенной спички. И как его ни туши, он все равно пробивается назад. Лайла, однако, хорошо знала, что имеет дело со своей тайной свекровью, что привносило в ее отношения с пожилой женщиной неестественную живость, блеск глаз и всевозможные словесные церемонности. Как-то раз, когда мать Лайлы была в компании разгоряченных молодых пар на небольшой вечеринке, которую устроила для них Лайла, Генри поразился, разглядывая в профиль эту тучную особу, которой было явно за шестьдесят, как могла она – рыхлая, неприметная, лишенная каких-либо признаков пола, - произвести на свет такое маленькое чудо, такой чувственный возбудитель восторга. Замечание матери словно отпустило ему грехи незаконной любви. Кроме того, у обеих женщинбыла общая любовь к природе – они знали названия почти всех местных цветов и птиц. Зная эту любовь, он часто встречался с Лайлой в маленьком коттедже, на берегу озера, на самой окраине их городка. Коттедж этот старшая по возрасту и свободная от предрассудков подруга Лайлы отдавала в их полное распоряжение. Холодная осенняя погода, затхлый запах холстины и плетеной летней мебели, голый матрас, холодильник, отключенный на зиму, словно пробуждали тепло их обнаженных тел.За окном рябилось озеро, и белки безнаказанно носились по крыше. Наклоняясь над Лайлой, он погружал свой взгляд в ее широко раскрытые глаза, которые и, правда, были красивы – зеленовато-карие, цвета незрелого лесного ореха с черными зрачками, увеличенными в наброшенной от его головы тени. В крыше коттеджа было прорублено окно, и он мог видеть его прямоугольные очертания в зазубринах веточек и сосновых иголок, отражавшихся во влажных сводах ее вспугнутых, остановившихся зрачков.

Отношения его матери и его жены так никогда и не стали теплыми: Ирэн была слишком воспитана, слишком правильна и слишком бесстрастна. Для Генри она была ступенькой вверх, пропуском в круг достаточно состоятельных адвокатов, финансистов и университетских профессоров, однако в тесном, размеренном укладе их собственного дома все проявления близости были строго отмеряны и с годами становились все реже. Генри старался подавлять свое влечение, он даже наслаждался все возрастающей сухостью их отношений и без напряжения играл роль породистого истукана. Его мать, бурно проявлявшая свои ожидания в отношении Генри, что было продолжением ее собственных несбывшихся надежд, с неудовольствием наблюдала за натянутостью их отношений. Ее неудовольствие еще больше укрепило Генри, когда с другими женщинами, и прежде всего с Лайлой, он забыл о супружеской верности и по-настоящему вдохнул влажный и терпкий воздух свободы.

День был солнечным, но холодным, какими иногда бывают отсыревшие октябрьские дни. Ему никогда не забыть, как Лайла неожиданно разделась и прыгнула в воду с неразобранного еще причала и плавучих мостков. Великолепный прыжок, согнувшись: ягодицы, сложенные в сердечко, прорезанное вертикальной линией прямо посередине. Маленькая мокрая головка, похожая на голову выдры, показалась из воды. Веки Лайлы дрожали. «У-у-уххх!», - выдохнула она.

- Неужели тебе не холодно? - прокричал он, балансируя одетым на вихляющихся под ним мостках и пытаясь разглядеть за осенними деревьями охочих на женские тела наблюдателей.

- Да это ж кайф, - Лайла гримасничала, пытаясь сдержать клацающие зубы. – Хочешь словить такой же? Ну, давай, Генри, прыгай сюда.

Она поплыла баттерфляем, широко раскидывая руки. Холмики ее грудей взмывали над водой.

- Только не это, ну, пожалуйста, - взмолился он, хотя после такого эротического представления у него просто не было другого выбора, как сбросить свою собственную одежду, откинув ее подальше, чтобы не замочить, и неуклюже бултыхнуться с остановившимся на мгновение сердцем в черную воду озера. Первое, что он увидел, когда голова его показалась из воды, были розовые листья болотного клена, сморщенные и напоминавшие маленькие кораблики. Тело в воде казалось раздувшимся и полыхало, словно после удара молнии. Лайла быстро уплывала от него к центру озера, и ее мускулистые ноги взбивали белую пену. Еле переводя дыхание, он по собачьи подплыл к причалу и снизу увидел деревья, со всех сторон окружавшие золотистую глубь. Он был словно в центре небесного купола. Он подумал, что именно в такие минуты жизнь срывает запретные плоды, хранимые для него вселенной. Это было роскошество плоти, которой он обладал: маленькая мокрая головка, блестящие глаза испуганной выдры, маленькие груди. Электрические разряды волнами отливали от его вен, кожа постепенно высыхала под полотенцем, предусмотрительно захваченным Лайлой.

А потом жизнь наполнилась обыденными вещами. Он размышлял о том, сумеет ли Ирэн почувствовать запах черного озера, исходящий от его кожи, удивится ли она тому, что его волосы влажны, как будто от вечерней сырости. Ему не удавалось так хорошо скрывать супружескую измену, как Лайле, потому что он никогда полностью не отдавался их связи. Благословенье матери не уберегло его от гастрита и угрожающего диагноза врача: «Вас, голубчик, определенно пожирает что-то изнутри».

Правильность диагноза потрясла Генри. Его неутолимое желание Лайлы напоминало зверя. Время от времени оно вгрызалось в него и выедало его в темноте.

- Это работа, - соврал он.

- А если немного приспустить?

- Пока не могу. Мне надо получить повышение по службе.

Доктор вздохнул. По его плотно сжатому, утомленному рту нельзя было сказать, знал ли он наверняка или только догадывался.

- Пока что, Генри, Вам надо какое-то время прожить в Вашей нынешней должности. Чем-то надо поступиться. Вы хотите всего сразу.

Последняя фраза, как когда-то неожиданное благословенье его матери, поразила Генри своим скрытым смыслом. Сам воздух вокруг, как ему иногда казалось, был соткан из паутины свидетелей, паривших над ним, надзирающих над его судьбой, в то время как он плутал в тумане.

Он перестал участвовать в кампании по сбору церковных пожертвований, где был заместителем председателя. Это, а также отказ от кофе и сигарет, немного подправило желудок, однако не прекратило его терзаний, пока Лайла неожиданно, по причине, которую она так ему никогда и не назвала, призналась в их связи своему мужу Питу. Не прошло и года, как они уехали во Флориду, откуда до него спустя несколько лет дошли слухи об их разводе. Ее супружество всегда было для него загадкой.

- Я ему не нужна, - как-то сказала она ему, глядя в сторону поверх его плеча.

В глазах ее были слезы, что случалось с ней очень редко.

 - Ему нужна лишь моя задница.

Генри не поверил своим ушам, но не осмелился переспросить. Впрочем, было еще много вещей, которых, как он понял, он не хотел знать, - не удивительно, что другие казались ему такими умными. Хотя жизнь наградила его продвижением по службе, отдыхом во Флориде и штате Мэйн, дала ему внуков, и позволила под руководством Ирэн еще успешнее справляться с ролью породистого истукана, другого зверя в его жизни уже не было – пожар пожрал самого себя.

 

Ирэн умерла от рака, когда ей было за шестьдесят, и он стал свободным. От своих друзей - тех, которые знают все тайны независимо от того, как тщательно их скрывают, - он регулярно получал сведения о Лайле и знал, что она снова, после двух замужеств, последовавших за разводом с Питом, была не замужем. Второй раз она вышла замуж за человека старше ее, который оставил ей немного денег, в третий раз ее муж был младше ее, и этот брак, естественно, распался. Он узнал ее адрес и написал ей короткое письмо, в котором просил разрешения приехать. У них с Ирэн вошло в привычку уезжать зимой на пару недель во Флориду, где они постоянно останавливались в одной и той же гостинице на острове недалеко от западного побережья. Гостиница эта нравилась Ирэн больше, чем ему, и пахла потемневшим от времени сосновым и тиковым деревом. На стенах ее длинных коридоров были развешаны чучела тарпона и меч-рыбы, старые фотографии, сделанные на рыбалках или запечатлевшие разрушения, которые приносили обрушивавшиеся на остров ураганы. На освещаемых солнцем широких лестничных площадках были установлены витрины с коллекцией раковин, снабженных выцветшими чернильными этикетками. Гостиница пахла Флоридой времен дикого юга, спартанского рая богатых мужчин, какой она была задолго до того, как превратилась в исторический заповедник демократии и национальный дом престарелых. После смерти Ирэн, двух лет их общей агонии, многочисленных больниц, надежд, угасания, безнадежного отчаяния, а затем посмертных месяцев облегчения, горя и ее ужасающе постоянного небытия Генри старался не отступать от маршрутов, которые Ирэн пролагала для их совместных поездок.

Гостиница находилась на западном побережье к югу от Порт Шарлотт, а Лайла купила квартиру на восточном побережье в Дирфилд Бич, к северу от Форт Лоудердейл, что делало поездку довольно утомительной. Надо было ехать на юг, а потом свернуть на восток и ехать против солнца, огромным зерном нависавшим над монотонным ландшафтом болотистого побережья. Затем надо было преодолеть пробки восточного побережья, создаваемых напористыми загорелыми водителями, многокилометровые шеренги одноэтажных домов под белыми крышами, выстроенных на плоских песчаных пляжах, что напомнило ему Чикаго, только прожаренный на солнце. Пробираясь между этими шеренгами домов, он полностью потерял ориентацию. Старость, как он открыл для себя, приходила к нему постепенно, словно обманывая сознание. Он уже не мог верить себе, читая уличные знаки, разглядывая сами улицы в зеркале заднего вида или просто принимая нестандартное решение. Он три раза останавливался и спрашивал дорогу. При этом он инстинктивно держался подальше от молодых людей на ярко освещенных улицах и всегда обращался к старикам, выглядевшим пугливыми и подозрительными. В конце концов он отыскал жилой комплекс Лайлы и, чуть было не проскочив нужный въезд, за которым скрывалась невидимая с улицы стоянка для посетителей, въехал вовнутрь. Он стоял во внутреннем дворе, окруженном с четырех сторон трехэтажными строениями, выходящим на двор своим застекленными соляриями. Сверившись по своей бумажке, он позвонил в дверь первого этажа. Дверь открыла маленькая женщина с загорелым лицом, цветом и морщинками напоминавшим грецкий орех, - следы тридцатилетнего пребывания под палящим солнцем. Ему стоило большого труда совместить в своем сознании Лайлу и эту открывшую ему дверь женщину.

- Генри, дорогой, - сказала женщина, и это было больше похоже на подтверждение его прибытия, чем на приветствие. – Ты опоздал больше, чем на час.

- Дорога заняла больше времени, чем я думал. И потом я долго крутился в паре кварталов от твоего дома. Извини, пожалуйста. Ты всегда говорила, что я медлителен.

Она стояла, подняв лицо к нему и не двигаясь, и он сообразил, что она ожидала поцелуя. Вдруг он вспомнил, что не прихватил с собой подарка. Их отношения раньше всегда были такими, что они просто приносили друг другу свои тела. Он поцеловал ее в щеку, и губы ощутили шершавую теплую кожу. Совсем как на подушечках собачьих лап.

- Не могу сказать, чтобы еда остыла, - я приготовила салат из цыпленка и положила его холодильник. Я, честно говоря, уже подумала, что ты совсем не приедешь.

Раньше он несколько раз не являлся на их встречи: задерживался на работе или не мог бросить дела по дому. Ее раздражение всегда было мимолетным и никогда не приводило к долговременным размолвкам, из чего он заключал, что, как это ни странно, он тоже имел над ней власть. Он слушал ее и почти не замечал южного акцента, разве что слегка смягченное произношение. Однако, манеры ее были достаточно вызывающими. Так ведут себя избалованные мужнины жены, у которых, что на уме, то и на языке, и которые считают, что нахальство – второе счастье. На ней были бледно-лиловые брюки, абрикосового цвета шелковая блузка, расстегнутая на две верхних пуговицы, сандалии на белой платформе, из которых были видны пальцы с пурпурного цвета ногтями. Наряд этот был типичным для Флориды,из тех, который женщины ее возраста не осмелятся носить в других штатах.

- Прости меня, пожалуйста, - он старался держаться этикета.

Движение ее руки было вполне красноречивым. Всю дорогу к ней его сердце стучало внутри глухим молотом, и в какой-то момент, когда он блуждал в шеренгах домов Дирфилд Бич с неестественно зелеными газонами, обсаженными лимонными деревьями, сердцебиение стало невыносимым, и его сковал страх. Сейчас, когда Лайла была рядом и ее можно было запросто обнять, его охватило какое-то оцепенение, на лбу выступил пот – результат предчувствия, которое он испытывал каждый раз, когда ему казалось, что Ирэн внезапно становится хуже, или в бесконечную череду последних ночей, когда единственное, что он мог, это не заснуть, держать ее за руку и давать ее кубики льда. Когда все было кончено, его друзья открылись ему, что он был великолепной сиделкой. Но он сам знал, что был просто псом, который верно служил немногим еще неопороченным клятвам супружеской верности – «в болезнях и здравии».

Он услышал плеск воды за своей спиной. В центре внутреннего дворика жилого комплекса находился бассейн, звуки которого проникали через раздвинутые двери комнаты. Эти звуки смешивались со звуками детской игры в «квадратики», тарахтеньем заводимых автомобильных моторов, шелестом пальм в их доисторической неловкости, звяканьем кубиков льда о стенки стаканов на подносе в соседнем солярии, выходящем на этот общий дворик. Покачиваясь на своих неуклюжих сандалиях, она вела его в гостиную, и он отметил сохранившуюся в ней гибкость, несмотря на годы, утяжелившие ее бедра и сделавшие немного дряблыми коричневые от загара руки. Ее черные с проседью волосы были коротко подстрижены - обычная прическа в жарком климате - и плотно облегали аккуратную голову, немного закрывая гибкую шею пловчихи. Тело ее напомнило ему маленькое озеро и саму ее, ножом входящую в воду. Внутри ожил и тяжело заворочался старый зверь, и желудок ответил на его ворочанье ноющей болью. Остаток их жизней уже не имел значения для него: он чувствовал себя с этой женщиной дома, их тела призрачно скользили между креслами, стеклянными столиками, всей этой влажноватой мебелью вечного лета.

- Я всегда тебя прощала, - ответила она.

Прощала его. За что? За то, что он спал с ней? За то, что после всего оставил ее, гоня в панике машину по грязной дороге?

За куриным салатом, белым вином, чаем со льдом и лимонным пирогом они много говорили о десятилетиях их жизни друг без друга. Ее мужья, трагедия его жены, разбросанные по стране дети, ожидаемые болезни и необходимые физические упражнения, благодаря которым они старались поддерживать себя в форме и как можно дольше сохранять ощущение молодости. Ему показалось, что они оба были горды своим здоровьем, тщеславно обмениваясь о нем медицинскими сведениями.

- Почему ты рассказала все Питу и уехала на юг? - наконец задал он вопрос. – Чтобы сбежать от меня? Что, не было другого способа?

Она как будто ничего не помнила и ей пришлось сделать усилие, чтобы получше рассмотреть тот кусочек далекого прошлого.

- Ну,.. мы часто говорили с мужем о Флориде, а потом он нашел там подходящую работу. Мне надо было вычистить дом. А ты был пылью под кроватью... Генри, дорогой, ну, не будь таким грустным. Просто тогда пришло время.

Она повернула голову, в профиль она удивительно напоминала свою мать.

Он наблюдал за ее поведением, за ее жестами и языком и они показались ему вульгарными, как это обычно бывает у женщины, которая занята лишь своим телом и желаниями. И все же ее примитивная в его глазах жадность жизни была частью того, что он любил. Это было прямо и просто. За два часа они вдоволь наговорились. Да к тому же они вообще не были созданы для долгих разговоров и запутанных признаний. Их отношения были простыми  - каждый друг для друга, - и проведенные вместе часы были столь наполненными, столь редкими, столь постыдно украденными, что не оставалось времени ни на что,кроме восторга и обладания. Тени все больше и больше заполняли ее небрежно обставленную металлической мебелью квартиру с купленными по случаю акварелями на стенах. Лучи заходящего солнца достигли пальмовых циновок рядом со стеклянным столиком, за которым они сидели, потягивая белое вино. Ощущение жуткой скованности охватило его. Он никогда не оставался с ней так долго вдвоем в такое позднее время.

Она поднялась, скинув с ног свои глупые сандалии. Их тесемки оставили на ее костистых, покрытых синими прожилками вен ногах красные отметины. Ноги ее были такими же мускулистыми и в прожилках вен, как и тридцать лет назад.

- Как насчет того, чтобы искупаться? – спросила она.

- Так поздно?

- Самое лучшее время. Еще тепло и детей уже нет - водные процедуры на сегодня закончены.

Она тронула себя за плечо, как будто начиная раздеваться.

- У меня нет плавок.

- Можешь взять плавки Джима. Он, кажется, оставил три пары, - засмеялась она. – Можешь немного отпустить пояс. Он был просто ребенком. Барабанил себя кулаками по прессу и думал, что этим страшно меня поражает.

Генри неспешно, с облегчением поднялся, и встал рядом с Лайлой. Ее серьезный маленький рот, верхняя губа, теперь покрытая паутиной крошечных складок, изумительные глаза, сверкавшие как бриллианты в ворохе скомканной бумаги, яркие карие отблески материнского желания того, чтобы он жил, был мужчиной. Ее собственных желаний.

Приглашение застало его врасплох.

- Я…

Он не хранил верности. Как не хранила ее она – верности телу Джима, деньгам его предшественника, Питу и его обладанию ей. Два года провел он, лежа рядом с Ирэн, чувствуя как растет ее болезнь, словно их общий ребенок. Он не спал в тени молчания, изумляясь неприкосновенной красоте ее стойкости. В темноте ее страдания как будто накаляли ее тело. Когда конец уже был близок, в промежутках, когда спадала пелена обезболивающих лекарств, она заговорила с ним так, как никогда до этого, легко, как с еще одним ребенком, которого она хорошо не знала, но с которым ей пришлось провести длинный день.

- Мне кажется, что они просто шутят над нами, - сказала она однажды. – Что, если ты еще не готов к последней дороге?

- Я знаю, что тебе было тоскливо со мной, но я просто не умела быть другой, - призналась она в другой раз.

Он заплакал, и она в удивлении дотронулась до его волос, не смея прикоснуться к его лицу.

- Мне, пожалуй, надо возвращаться - сказал он.

- Возвращаться куда?

В ту гостиницу спартанского уюта, которую любила Ирэн, увешанную чучелами рыб, уставленную безымянными раковинами. К тому успокоению, которое он открыл в себе, представляя ее вместе с собой. После своей смерти она обвилась вокруг него, как обвиваются друг вокруг друга золотая и серебряная нити.

- Ты всегда возвращаешься, - сказала Лайла.

 В ее голосе не было злости, только отражение его собственных слов. Она высокомерно вскинула свою аккуратную головку, как бы признавая то, кем она была: маленькой пожилой женщиной, все еще играющей в свою игру со случаем.

- Но сейчас-то ты свободен.

Еще не дойдя до прихожей, Генри словно уже был на улице, под небом, которое на этот раз было квадратным. Ему предстояла долгая дорога через бесконечные болота южной Флориды против садящегося солнца.

- Что такое свобода? - подумал он. – Как знать, может быть, это просто состояние души. Оглядываясь на нас, тогдашних, – может быть, большей свободы и не бывает.

                                                                                                                   Чикаго, август 2001 г.