Все записи
06:21  /  9.03.21

7121просмотр

Обыкновенная фамилия

+T -
Поделиться:

- Я так и знал, что Вы улыбнетесь, - пока я вертел в руках его визитную карточку, он внимательно разглядывал мое лицо. Я немного смутился и положил карточку на стол.

- Я в институте немецкий учил да и то, сами знаете, как. Раз в две недели ходил к «немке» и сдавал свои «тыщи» по «Московским новостям». А сейчас и вообще разве что Штирлица с подстрочником... А тут Штаты, английский, даже, можно сказать, американский, и я с двумя неделями ускоренных лингафонных курсов. У жены моей, правда, с языком было значительно лучше, и она меня готовила к нашему первому официальному визиту за получением номера социального страхования. «Ты, главное, старайся понять ключевое слово, остальное, ясно, мимо тебя пролетит. И первое ключевое слово будет «имя». Как только его услышишь, сразу отвечай: «I am Fine». Это фамилия моя, да, собственно говоря, Вы на нее уже отреагировали. А еще жена подготовила мне бумажку с возможными вопросами и ответами, где все английские слова были написаны русскими буквами.

В офисе за стойкой с низким стеклом с прорезью для документов сидела необъятных размеров негритянка в бесформенной фуфайке с надписью, в которой я разобрал только слово «бог». Она что-то промычала. Это что-то было таким же бесформенным, как и ее фуфайка. Как будто изо рта ее вылезала одна длинная макаронина, и она пыталась всосать ее внутрь. Ничего даже отдаленно напоминавшее заученное мною первое ключевое слово в макаронине не было, но я на всякий случай бодро отрапортовал: «I am Fine», внимательно всматриваясь в ее лицо. Негритянка приняла мой рапорт благосклонно, я приободрился, подумав о том, что слово все-таки было, и стал ждать второго. Однако, негритянка почему-то молча уставилась на меня, а затем шумно засосала еще одну словесную макаронину, очень похожую на первую.

В этой макаронине я также не различил никаких ключевых слов, но отступать уже было нельзя, и я опять, хотя и с меньшей уверенностью, отрапортовал: «I am Fine». Белки глаз у негритянки покраснели, она заерзала толстым задом на стуле, и ее необъятные груди невпопад заколыхались под фуфайкой. Поколыхавшись, она открыла рот, и тогда я, желая закрепить достигнутое, отбарабанил подряд: «I am Fine, I am Fine». Рот негритянки захлопнулся, клацнув челюстью. Упершись локтями о стол, она наклонила голову как над невидимой тарелкой, из которой ей в рот полезли целые пучки макаронин. С набитым макаронами ртом, она разверзлась целым потоком, в котором пулей проносилось что-то напоминающее «а-фа, а-фа» и еще одно слово, которое вскоре сделалось мне в Америке родным. Собственно говоря, поток и состоял в основном из этих двух слов.

На шум из-за соседней конторки прибежал белый начальник. Негритянка продолжала размахивать руками. Начальник, не обратив на нее особого внимания, молча показал пальцем на меня, а затем на мой заграничный паспорт, который я в продолжении всей предыдущей сцены держал в руках. Продолжая, как заведенный, бормотать «I am Fine, I am Fine», я отдал паспорт ему. Он открыл его и разразился таким громким смехом, что негритянка замолчала и только вращала покрасневшими белками от меня к нему и обратно.

 

- Ну, мне-то еще с моей фамилией повезло, - он отхлебнул маленький глоток кофе. – А вот с моим одноклассником, который сейчас в Филадельфии, вообще казус приключился. У нас обоих фамилии на «ф» начинаются, и мы в классном журнале друг за другом стояли и на контрольных по математике у нас всегда один вариант был. Я ему контрольные и решал. Женьке эта математика, да и все остальные науки, по фене были – отец у него заведовал овощной базой, и ему уже место было на экономическом приготовлено, чтобы потом по батькиным следам. Он много позже в бизнес пошел, хорошо раскрутился, но девяносто восьмой его здорово саданул. Тогда он махнул на все, завод свой кожевенный продал, деньги на Запад перевел и к одному нашему общему приятелю в Филадельфию по коммерческой визе рванул. Там он открыл в себе, как водится, еврейские корни и решил как потенциальный иудей в местной синагоге отметиться. Когда он явился туда, раввин, естественно, поинтересовался, с кем имеет дело, на что Женька с достоинством ответил: «Факов». Это его настоящая фамилия, которой он очень гордился. Что за этим последовало, он мне потом все в красках расписал. Даже чек для синагоги, который он с собой прихватил в качестве вступительного взноса, не помог. Синагогу он эту теперь обходит по окружности, а в фамилии пришлось маленькое «е» после «а» добавить. Женька говорит, что это его нормальную фамилию изуродовало, и теперь она ему совершенно не нравится. 

 

Он помолчал, отхлебнул еще глоток кофе.

- А мне с моей фамилией тогда только сельскохозяйственный и светил. Моя еврейская мать, родившаяся на границе с Польшей, так и осталась на своей девичьей фамилии – более удобоваримой для чиновничьего уха - и просила меня, когда я свой первый паспорт получал, ее и взять, но я уже тогда упертым был. Мой дед был Файн и отец Файн – это моя фамилия и ничего зазорного в ней нет. «Ну давай хотя бы «и краткое» на «и» заменим, - не унималась мать. – У меня знакомый в паспортном столе есть, он для меня сделает». А я так и не поддался.

- А вообще моя фамилия мне жизнь спасла, - он слегка пристукнул костяшками пальцев по столу. Я почувствовал какое-то напряжение в голосе, но оно тут же пропало, уступив место его обычному еле заметному расслабленному грассированию.

- Не знаю уж, о чем в министерствах думали, но у нас в сельскохозяйственном военная кафедра была по сто двадцатимиллиметровым минометам, а я, как особенно в математике секущий, всегда на учебных стрельбах за старшего офицера батареи работал – угол и дальность стрельбы корректировал.

Институт я благополучно первым на курсе закончил, посмотрел издалека на то, как представителей коренной национальности и всяких активистов в аспирантуру распределяли, и забыл политэкономию, научный коммунизм и все эти минометы как кошмарный сон. Но через три года они о себе напомнили.

Было уже под двенадцать, родители спали, а я и не собирался ложиться, дочитывая взятую на три дня слепую копию «Архипелага». Зазвонил телефон, я швырнул в него подушкой, и телефон затих. Не прошло и десяти секунд, как телефон заверещал опять. Боясь разбудить родителей, я нехотя поднял трубку.

- Могу я поговорить с Леонидом Исаковичем Файном? - непонятно как, но я уже понял зачем и кому принадлежит этот полуночный голос, однако, вместо того, чтобы сказать: «Извините, Вы ошиблись номером» и выдернуть телефонный шнур из розетки, я механически произнес: «Да, это я. Говорите.»

- Гражданин Файн, - надтреснутый голос в трубке посуровел и в нем появились прокурорские нотки. – С Вами говорит заместитель военного комиссара Октябрьского района майор Андрюков. В соответствии с законодательством РСФСР Вы призываетесь на ежегодные военные сборы. Приказываю Вам, имея на руках паспорт и военный билет, явиться на сборный пункт военкомата к двум ноль- ноль утра по местному времени для отправки в учебное подразделение города Самарканда. Вопросы есть?

Какие у меня могли быть вопросы? Год был олимпийский, восьмидесятый, а Самарканд находился не так далеко от Афгана.

Даже и после того, как я повесил трубку, вариантов оставалось много – сломать ногу, отравиться, срочно уехать в командировку, наконец, просто уехать из города. Но я механически встал и, постучав в дверь родительской спальни, повторил им приказ. Вскочившая с постели мать заметалась по квартире с дорожной сумкой в одной руке и столовой ложкой в другой. Она то бросалась в мою комнату, и тогда в сумку летели носки, майки и свитера, то в кухню, где на плите уже стояла кастрюля с моим самым любимым фасолевым супом. Именно так, мечась по квартире, мать собирала меня в мои часто неожиданные экспедиции. Она считала, что перед любой неизвестностью, я в первую очередь, должен был быть сыт и одет. И что всегда при этом оставалось для меня загадкой – так это кастрюля с моим любимым фасолевым супом в холодильнике.

Отец устало стоял, прислонившись к дверному косяку, и тщательно, уже в десятый раз протирал безукоризненно чистые стекла очков.

- Ты это, смотри уж там. – Он поперхнулся, снова снял очки.  – Да успокоишься ты наконец или нет! Последнее предназначалось матери, снова пронесшейся из моей комнаты в кухню с полупустой сумкой.

Военкомат помещался в сером пятиэтажном здании похожем на школьное. Как ни странно, но посреди ночи многие окна военкомата были освещены, однако двор перед ним был пустынен. Я открыл входную дверь и машинально посмотрел на часы. Было без четверти два – пунктуальность была одной из самых моих сильных качеств. Длинный больничный коридор первого этажа был также совершенно безлюден, и в бюро пропусков тоже никого не было. Я прошел через вертушку и поднялся по лестнице на второй этаж. Двери многих кабинетов были открыты, сами они были освещены и тоже пусты. Я шел по коридору, заглядывая в комнаты, и ощущение нереальности происходящего захватило меня, заставив забыть о том, зачем я явился сюда.

Может быть, что-нибудь передавали по радио, которое я обычно не включал, и военкомат был срочно эвакуирован. А что, если эвакуирован уже весь город? Значит, все-таки началось...

В этот момент из-за двери следующего по ходу кабинета я услышал знакомый мне голос. Я тихо подошел к двери и, стараясь находиться в тени, заглянул.

В комнате, стоя ко мне спиной, стоял навытяжку человек в майорских погонах и разговаривал по телефону. Хотя, настоящим разговором назвать это было нельзя.

- Да. Нет. Да. Есть, товарищ полковник. – рука майора скользнула по пуговицам ненадетого кителя, который висел за ним на спинке стула, и рванулась к вороту военной рубашки. – Но ведь разнарядка еще на одиннадцать пришла. А где ж их взять, мать?.. Я понимаю, товарищ полковник, ну неужели мы одного жиденка не протолкнем. Может, они в суматохе и разбираться не будут. А в учебке уже поздно будет.

Вдруг спина майора на мгновение провисла и вскинулась железным аршином.

- Слушаюсь, товарищ полковник. Есть,.. есть,.. слушаюсь! – выкрикнул он, обрушил трубку на телефон и по-военному повернулся к двери, щелкнув каблуками. Все еще находясь в непонятном самому мне оцепенении, я вышел на свет.

- Ты кто? – майор быстро поставил за собой неизвестно как очутившийся в его руке граненый стакан. Лицо его было в красных пятнах

- Леонид Исакович Файн. Прибыл по Вашему приказанию.

- А- а-а-а-а! – заорал майор.

Стакан опять появился в его руке.

- Чтобы я тебя, жидовская морда, больше у военкомата не видел! – вопил майор. – Что вы, жиды, во все дырки лезете? Как будто уже никаких ивановых и петровых не осталась. Одни файны чертовы.

Я пронесся по лестнице, выскочил на улицу, чуть не сбив с ног все-таки явившихся вслед за мной в военкомат родителей, и помчался по пустынной улице к дому.

- Никакого покоя от этих жидов, чтоб им сдохнуть. – неслось мне вслед из открытого окна.

Я завернул за угол.

                                                                                                  Чикаго, 18 декабря 2001 г.

 

Комментировать Всего 2 комментария

Виктор откусил половину миноги, пожевал, отхлебнул пива и спросил:     — Кто такой генерал Пферд?    

— Лошадь, — сказал Р. Квадрига.

— Конь. Дер пферд. Или дас.    

— А все-таки, — сказал Виктор, — знает кто-нибудь такого генерала?    

— Когда я служил в армии, — сказал доктор Р. Квадрига, — нашей дивизией командовало его превосходительство генерал от инфантерии Аршманн.    

— Ну и что? — сказал Виктор.    

— Арш по-немецки — задница, — сообщил молчавший до сих пор Голем. — Доктор шутит.    

— А где вы слыхали про генерала Пферда? — спросил Павор

— В кабинете у полицмейстера, — ответил Виктор.    

— Ну и что?    

— И все. Так никто не знает? Ну и прекрасно. Я просто так спросил.    

— А фельдфебеля звали Баттокс, — заявил Р. Квадрига.

— Фельдфебель Баттокс.    

— Английский вы тоже знаете? — спросил Голем.    

— Да, в этих пределах, — ответил Р. Квадрига

Эту реплику поддерживают: Борис Аронштейн

Очень правильное

добавление к рассказу об "обыкновенных" фамилиях.