Все записи
06:33  /  18.03.21

258просмотров

Биллиард (Главы из повести) - II

+T -
Поделиться:

Продолжение. Начало здесь

                                                                                II

1

Давно, очень, очень давно, в позапрошлой жизни у меня осталась собака - огромный, стриженный бобриком ризеншнауцер, с бородкой и бровями университетского профессора. Я помню, как за несколько дней до отъезда передал поводок своей Ханны новой хозяйке на бульваре у магазина "Учебные пособия", и они стали уходить - женщина в ватнике и меховой шапке и собака. Я знал, что больше их не увижу, а Ханна этого не знала, оглядываясь вопросительно через каждые несколько шагов, но в моих глазах был только приказ...

2

Стоял легкий морозец - градуса два-три. Башня у библиотеки "Олин" белела шапкой снега, а улица была слякотной и лишь слегка присыпана сероватой солью первых снежинок. Когда обсыхают, они белеют, как корочка из сахарной пудры почти уже забытых пончиков у метро "ВДНХ". Стоянки были опять полны машин - начался новый семестр. По тротуару шли две девушки. Одна из них в маечке и  трусиках, а из-под них - белые с прозеленью ноги...

А я вспоминал океан. Если повернуться к Сан-Франциско спиной, на минуту закрыть глаза, а потом открыть их - то все, нет уже никакого человеческого муравейника, только ветер, завивающий кудряшки волнам, сливающаяся с горизонтом свинцово-синяя вода и накатывающийся приливом покой, такой полный, будто объемный.

Непрерывность звучания громадины распадается на всхлипы и всплески. Монотонность барашков сменяется причудливо взрезанным узором. И даже в угрюмой тяжести воды угадываются очертания внутреннего напряженного порядка, из налившегося чрева с пеной вышедшего когда-то на берег.

Я достал из пачки последнюю "столичную", лежавшую там именно до этого дня, и, выходя на улицу, уже предвкушал ее горьковатый дымок.

Улица была пустынной. Даже обычной на окраине кампуса полиции не было. Жирно блестел уличный асфальт под фонарями, и только бегущая мне наперерез чернокожая женщина, нелепо размахивающая руками, составляла все ее содержание. Женщина была в потертых джинсах и наброшенном на тишотку коротком пальтишке.

- Эй, мэн, дай закурить, - я изогнулся к карману, но она уже выхватила сигарету из руки. В этот момент из боковой улицы вынырнула полицейская машина и медленно двинулась ко мне вдоль тротуара, но женщины уже не было...

3

- Черт их разберет, этих американцев. Вообразят еще себе, что перед ними на тротуаре обменялись травкой. Положат мордой на капот, и доказывай потом, - мои мысли двигались в унисон с ногами. Я быстро, может быть чуть-чуть быстрее, чем надо, чтобы не вызвать подозрений, завернул на "мусорную" дорожку, параллельную моей улице. Дорожка была уставлена баками на колесиках для мусора, на нее выходили гаражи   с привинченными над дверями баскетбольными сетками, валялись старые диваны, матрасы и прочая рухлядь, которая, однако, подбиралась студентами проворнее, нежели вывозилась на свалку.

Я остановился и прислушался. Двигатель полицейской машины, немного посомневавшись перед въездом на дорожку, снова уверенно взревел, и опять стало тихо. Я хотел, было, уже вывернуть обратно на улицу, как причудливая тень на мгновение зачернила блестевший передо мной асфальт. Я присмотрелся и увидел огромную черную собаку, которая, выгибая спину и оттягивая передние лапы, осторожно прокрадывалась по затененной от гаражных фонарей стороне дорожки. Однако, она не просто кралась - она, словно на сцене, играла перед кем-то, кого я еще не видел - маленький, почти незаметный шажок в сторону, расслабленное перетекание шерсти на загривок, выгиб хвоста и, наконец, медленное, совсем без разлета, подтягивание задних лап. Потом опять быстрый мелкий шажок в сторону, и все повторяется сначала.

- Как пантера, - подумал я и с этой минуты уже не мог называть ее по-другому.

Вдруг все тело "пантеры" напружинилось, внутри развернулась стальная пластина, хвост завис в положении "строго вверх". И прыжок - сильный, неожиданный, ломающий линию спины. Вверх, вперед. Еще секунда, и черный, изломанный профиль скрылся в кустах, окаймлявших дорожку.

Но это было не все. Я не успел опомниться, как на дорожку с задней лестницы, топоча, выкатился плюшевый мячик в складках, поскользнулся и, проехав задницей добрых пару метров по асфальту, оказался на освященном пятачке под фонарем. Я чуть не сел от неожиданности - это был Биллиард собственной персоной. Ну, да, тот самый Биллиард, которого на улицу вытащить можно было лишь по нужде.

Так и не замечая меня (впрочем, у него, как и у носорога, боковое зрение отсутствовало начисто) Биллиард отряхнулся, смешно дернувшись всем тельцем, ухватил что-то с земли и важно прошествовал в кусты.

Мое любопытство пересилило страх спугнуть действо, которое, я был просто уверен, происходило там, за ветками. Сделав широкую дугу и попав по дороге в две довольно глубокие лужи, я зашел к полуночникам с тыльной стороны, там, где располагалась автомобильная стоянка, и втиснулся между старым "линкольном" с порыжевшим псевдокожаным верхом и щегольским "фордом мустангом". Осторожно высунув голову из-за фордовского багажника, я увидел картину, которая меня просто потрясла.

У кромки кустов, прислонясь к мусорнику, развалилась "пантера" - огромная, томно-черная и, урча, пожирала здоровенный кусок рыбы, который несколько часов назад был торжественно выдан Биллиарду. Так Джерри отметил первый день рождения своего "бадди". И вот сейчас сам именинник и бывший хозяин рыбы сидел, переминаясь, перед пантерой и вожделенно смотрел... Нет, не на рыбу, а на ее пожирательницу, заталкивая ее взглядом себе вовнутрь - всю, без остатка, включая мусорный бак, к которому она прислонилась. И столько несобачьего счастья и муки сумел прочитать я в этих глазах, что мне на мгновенье стало страшно - я представил себе, как вернусь домой, где теперь поселилась еще пара зрачков, которые, у меня не вызывало и тени сомнения, знают обо мне все.

Очень осторожно я втиснул свое тело назад и только тогда позволил себе отдышаться.

4

- Ты не знаешь, что могло бы такого случиться с Биллиардом? - спросил меня спустя несколько дней Джерри, когда мы сидели за завтраком. Он, как обычно, глядя в газету, тыкал вилкой в омлет, а затем совал ее, пустую, в рот. Со страницы на меня скалилась огромная полулысая голова полуребенка-получудовища с растопыренными ушами. И подпись: "Пойманному пришельцу оказалось пятьсот лет". Джерри вообще, кроме таблоидов, ничего не читал и, кроме "понедельничного" футбола ничего не смотрел.

- Он перестал есть сразу после того, как я накладываю ему в миску. Хотя, через некоторое время все исправно исчезает. А у Биллиарда такие голодные глаза, - еще одна попытка донести кусок омлета до рта окачивается неудачей.

Я открыл, было, рот, как... На меня из глубины комнаты катились огромные собачьи глаза. Они, действительно, были голодными, но в них мерцало еще что-то:

- Я знаю, что ты знаешь, ну и, пожалуйста, помолчи сейчас. Ну, что тебе до всего этого? A?!!

- Да- кха, -закашлялся я, - Просто время года такое. У собак это бывает, Джерри, не обращай внимания. Кстати, ты не дашь мне телефон своего механика - опять моя "вещь" (так я называл свой старенький, потрепанный "фольксваген") спеклась?

5

За все время наших отношений я всего лишь пару раз видел Джерри в опущенном состоянии духа. Впрочем, кто их, американцев, вообще разберет. Их личное настроение – такая же собственность, как чековая книжка, медицинские анализы и чахлые кустики перед домом, обозначающие границу недвижимости. Я-то, каюсь, долго еще после приезда сюда покупался на приклеенную улыбку, тщательно вымеренную экзальтированность и, главное, неколебимую веру в то, что отношения определяются словами, а не их истинным наполнением.

Еще в самолете из Нью-Йорка в Айова Сити я разговорился с живой, тщательно выкрашенной под шатенку дамой, с ходу оказавшейся горячей сторонницей Солженицына («Нет, ничего не читала, только фотографию в «Пипл» видела – вылитый этот, ну, этот… Распьютин»). Сверкая десятитысячным ртом, она сразу вытрясла из меня всю мою жизнь, распределила ее по своим приоритетам и, густо оснастив свои прожекты в отношении моего будущего трудоустройства своими и чужими визитками, сразу успокоила во мне открывшего было пасть чужака. Чужак тот, не привыкший вот так, с ходу попадать в объятья случайных попутчиков, был взращен в тусклых переходах Политехнического, где слова, долетавшие из главной аудитории, долго вибрировали в воздухе, а потом также долго и мучительно проникали в мозговую ткань. Он был взращен в маленьких кухоньках и тесных классах, где долго сознание примеряется к мыслям и чувствам других, и первый шаг навстречу делается вопреки холодящему ощущению собственной духовной обнаженности, в которой он будет протягивать другому свои мысли и чувства. Потом уже, после их совокупления, можно вдоволь пить водку, обмениваться истрепанными листочками, молчать, угадывая в молчании другого невысказанные ответы. После того шага уже можно все, но как же так, сразу?.. Надо ли говорить, что расставшись с милой дамой, я потом неделю обрывал телефон и натыкался на холодно-вежливое вранье, пока, наконец не получил безукоризненное по форме и издевательское по содержанию предложение не звонить самому и ждать, пока милая дама не даст о себе знать. Естественно, что милая дама так ему никогда и не дала.

Настроение (и в более широком смысле состояние духа) аборигены почитали в высшей степени приватным вопросом, показывать, а тем более обсуждать, которое можно было только с дипломированными для этой цели профессионалами и обязательно за деньги. Довольно забавно, но ко второму условию душевного эксгибиционизма американцев я относился спокойно, поскольку в свое время до безумия увлекался преферансом и считал, что без предварительного опустошения кармана никогда никаких высот в азартной игре не постичь. А душевную близость аборигенов я давно уже отнес к азартной игре, которой не важно содержание прикупа, а важны те словесные манипуляции, показывающие, что оно известно тем, «кому надо».

В тот день, как и всегда, проходя мимо комнаты Джерри, я машинально скосил глаза к половичку, около которого тоже как всегда должна была стоять пустая миска Биллиарда. Я, конечно, знал, что Джерри, даже будучи в состоянии сильного подпития, не забудет сделать двух вещей - прогулять Биллиарда и накормить его. Святая минута кормежки наступала для Биллиарда только раз в день, и собачьи шарики исчезали, не успев стукнуться о дно миски. В этот день миски вообще не было. Более того, дверь в джеррину комнату, обычно плотно закрытая, была приотворена. В щель просачивался зеленоватый свет лампы и неясное бормотанье Джерри.

Джерри сидел на кровати в джинсах и разрисованной фигурками кенгуру майке. На прикроватном столике стояла огромная бутылка джина, крошечный пузырек тоника, ребристый стаканчик и миска Биллиарда с собачьими шариками. Сам обладатель миски смиренно сидел у ног Джерии, свесив животик на его поросшую щетинистым волосом ступню. Когда я вошел, Джерри, совершенно не обращая на меня внимания, начал видимо не первое уже за этот день ловко отмеренное действие. Он интимно обхватил горлышко бутылки двумя пальцами и принудил ее склониться перед стаканчиком. С минуту он задумчиво наблюдал за перетеканием жидкости, затем ребром другой ладони брезгливо подкинул бутылку, возвратив ее в исходное положение. Подумав еще с минуту, он взял со стола пузырек с тоником и накапал из него в стаканчик. Далее, без всякого перехода он опрокинул в рот стаканчик, ловко подхватил шарик из миски, понюхал его, скривился и отправил в пасть Биллиарду. При этом он не переставал бормотать: «Губит людей не пиво – губит людей вода. Шампанское по утрам пьют только аристократы и дегенераты. Сделал дело – выпей пива, выпил пива – гуляй смело». Наши с ним посиделки явно не прошли даром.

Телевизор в углу голосом председателя сенатской комиссии допрашивал вконец вспотевшего претендента на пост Верховного суда.

- Можете ли Вы подтвердить, мистер Томас, - голос Председателя был тверд и поэтому совсем не резонировал в гулком зале сената, - что мисс Хилл не давала Вам никаких авансов с точки зрения простирания Ваших с ней отношений за рамки чисто профессиональных.

Белки Претендента побагровели, на лбу укрупнилась белесоватая капелька. Он, было, открыл рот, но в этот момент я подошел к телевизору и выключил его.

- Привет, старик, - Джерри, оказывается, был осведомлен о моем присутствии. – Зря ты этот цирк выключил. Я думаю, лет через десяток они так и президента будут назначать.

- Как это так?

- А вот так. В сенате и в суде. Чихать им на голосование и всякое прочее демократическое дерьмо.

С этим я не мог не согласиться, но промолчал, чтобы не провоцировать подогретое алкоголем фрондерство Джерри. Кроме того, я знал, что Джерри – республиканец, и его в глубине души оскорбляла необходимость делить родную партию с черными братьями по разуму, к которым он искренне причислял и Претендента.

А мы тут вот с Биллиардом плюшками балуемся, - сменил тему Джерри. Он опять сложил пальцы ножницами, придвинулся к бутылке, но в этот момент его качнуло. Ножницы распались, и Биллиард шумно сглотнул слюну.

- Сегодня ровно три года, как я его нашел. И ее…

- Ты хочешь сказать, три года, как ты купил его у заводчика?

- Нет, - упрямо дохнул Джерри, три года, как я их обоих нашел.

6

У его жены был обнаружен рак, и ей отняли часть груди. Она долгое время стеснялась своего уродства и всегда спала в плотно застегнутой до самого горла ночной рубашке. Однажды он увидел ее переодевающуюся для постели, и его поразил розовый упругий шрам, косо пересекший грудь около соска. Он мгновенно возбудился от вида этого молодой упругой полоски кожи на неестественно белой, увядающей груди. Для него это было не уродство. Напротив, это было как будто началом новой плоти, неуклюже выходящей наружу. В ту ночь желание пришло к нему впервые за долгие годы его жизни с женой.

7

Она была просто невменяемой – маленькая хрупкая женщина, потерявшая своего бультерьера, «бульку» по имени Дженис. Джерри носился с ней по огромной торговой плазе, расклеивая по парковкам объявления с отрывными листочками-телефонами, рока их не взяли «за одно место». Маленькая женщина плакала, размазывая по лицу тушь и на диком английском языке объясняла толстушке в полицейской форме, что вот «собаку потеряли, муж – сука гребаная – бил, дочь с ним осталась, уехали из России уже как два года». Слезы текли по лицу, капали с носа, оставляя на кофточке грязные следы. «Да видела я тут вашу собаку – странная такая, лысая, морда как у поросенка. Сейчас передам по патрулям, чтобы дали информацию». И уже спешила к ним другая полицейская машина, и миловидный негр вызывал кого-то по рации, и еще через минуту с адресом приюта для животных они мчались по Ричмонд Авеню.

В приюте выяснилось, что женщины, подобравшие Дженис, оставить ее там отказались, потому что по правилам приюта собак и кошек, доставленных туда, держат всего три дня. «А потом? Ну, вы же знаете, что потом». Слезы маленькой женщины рванули из глаз, как будто где-то вытащили затычку. «Да не волнуйтесь вы, они связались с Фредом – председателем лиги защиты…- Евр?…- Нет, что вы, бультерьеров. (Откуда, черт возьми, в Айова Ситу столько бультерьеров, чтобы их хватило на целую лигу?) Вот его телефон». Из ее маленькой пустой квартирки (матрас на полу, колченогий стол, почему-то новый огромный пылесос) они оставили сообщение Фреду и, ожидая его звонка, случайно соприкоснулись телами. Маленькая женщина пахла жасмином, и Джерри ощутил бархатную влажность ложбинки между холмиками грудей. Через час они уже возвращались от чудесной пары Ричардсонов, приютивших Дженис. Сама виновница переполоха всхлипывала на заднем сиденье, хвост ее тугой колбасиной шлепал по обивке.

Голос Джерри постепенно переходил в бессвязное бормотанье. Я встряхнул его. Он очнулся, потянулся к бутылке. На этот раз вся предыдущая последовательность движений была проделана до конца, и Биллиард получил свою очередную закуску. Джерри повернулся ко мне всем телом. В глазах его проскочила злобная боль. Вдруг он заговорил так, как будто минуту назад остановился именно на этом месте.

- Я же геолог, да еще на контракте. Куда пошлют – туда и пилю. А она дома сидела, к экзаменам готовилась. Все повторяла: «Хочу кончить на врача». А я шуток ее не понимал, и потом с ее английским у меня были проблемы.

...Полночь. Стамбул. Аэропорт. Круглый, пузатый телефон. В затылок ему влажно дышит турецкий пограничник с огромным пистолетом на боку и в черных, щеточкой приклеенных к смуглому лицу усиках. Да, телефоны, телефоны… Во всех аэропортах их были тысячи – ненавистных и желанных аппаратов, к которым Джерри мчался как только самолет делал очередную посадку. Во Франкфурте это были сверкающие кнопками и кнопочками щеголи. Джерри еще заметил рядом с одним из них маленького пухлого, по-детски розового старичка, поглаживавшего зад брюнетке в обтягивающих кальсончиках и ботфортах до колен. В Орли между самолетами у него было всего тридцать минут, и он чуть не сшиб у будки пару миниатюрных китайчат. Они рассыпались веером, но он не обратил на это внимание. Черный, шершавый, слегка сгорбленный автомат был всего в шаге от него. И много еще раз потом эти кнопки, гудки, вежливые механические слова, предвкушение голоса, разъединения, очереди у будок, объявление посадки, ненавистные спины в шевиотовых пиджаках впереди, рев взлетающего Боинга в момент замирания последнего гудка...

Джерри был очень тяжел. Я еле раздел его, накрыл одеялом. Вдруг он схватил мою руку и неожиданно сильно потянул вниз.

- Был у нее один русский, катал на спортивном самолете. Ну, ее и не стало. Биллиарда я уже потом взял.

- Прости, Джерри, я не знал.

- Да брось ты, старичок, все в порядке. Никто не разбился, все живы. Кроме меня.

Джерри пожевал губами и опять потянулся к бутылке, но я решительно пресек его движение. Он хотел что-то сказать, но махнул рукой и повалился вниз. Мы немного помолчали.

- Это их для меня не стало, старичок. А им, наверно, сейчас хорошо в Сан-Франциско. У русского, правда кошка, а Дженис их всегда драла. Ну, меня это уже не касается.

8

Он предложил ей сыграть в «рассказ». Она описывает женщину, он – мужчину. Рассказ о том, как они добрались своими путями за тот столик в маленьком баре-полуподвальчике на Тверской. Он почему-то захотел, чтобы мужчина был ирландцем, родившимся в окрестностях Эдинбурга. Потом еще его детство, кабинет деда-врача, энциклопедия «Британика» в кожаном переплете. А она, рассказывая, оправдывалась за свою насупленную память, как иные оправдываются за морщинки вокруг глаз. Несколько часов назад им попалась девчонка на капоте «жигуля», у которой он решил взять интервью, - вся в цепях, коже, карабинах, защелках. Девчонка все время повторяла «ясный пень» как выражение наивысшего зажмурившегося наслажденья. Памяти, тем более насупленной, у нее еще не было. Да и всю ее можно было размять в руках одним цельным куском глины. А потом сохранить форму, настолько, насколько это было необходимо.

9

- Биллиард, паршивец ты этакий, откуда ты это притащил? Ну-ка, отдай. – Джерри вытащил из биллиардовой пасти обслюнявленную тряпку нежно-сиреневого цвета и поднес к глазам. При ближайшем рассмотрении тряпка оказалась женскими трусиками, у которых была уже оторвана резинка. Биллиард сидел на веранде, скосив голову, и что-то внимательно рассматривал в глубине двора. Из его правой брыли выкатывалась задумчивая желтоватая слюна. Я проследил за его взглядом.

Метрах в двадцати от веранды рядом с большим лопухом стояло совершенно неправдоподобное существо. Постарайтесь представить себе длинное гладенькое тельце на подрессоренных задних, удивительно кривых ножках, передние ножки, не менее кривые и к тому же сложенные бантиком, приставленные к голове, напоминавшей по форме неочищенный арахис, длинные бахромчатые уши. Если вам это удалось, добавьте к только что описанной конструкции выкатившуюся на кончик крючковатого носа пару злобно-недоверчивых бусинок-глаз и вы поймете, почему человеческая (и собачья) любовь никогда не поддаются разумному объяснению. А в том, что Биллиард влюблен и влюблен по самые свои брыли, сомнений не было. Между тем удивительное существо мелко затряслось и выдало некое скрежетанье, в котором одновременно угадывался долго не попадающий в замочную скважину ключ полуночного забулдыги и шорох крыльев огромных тропических тараканов, которые залетали в мою комнату на берегу забытого богом техасского городка. Шорох сменился тарахтеньем, затем бульканьем. Биллиард прикрыл глаза и развернул уши в третью балетную позицию. Он был на седьмом небе от счастья.

Покончив с музыкальным вступлением, существо ненадолго скрылось в лопухах, а затем на наш с Джерри суд была представлена целая коллекция женского белья, включая забавные пижамные штанишки и лифчик из плотной ткани модели пятидесятых годов из нашумевшего в свое время телесериала «Я люблю Люси».

- Интересно, - Джерри также проследил траекторию глаз Биллиарда и теперь вместе со мной оглядывал доморощенную ярмарку женского тщеславия, - кому мог бы принадлежать весь этот интим?

- Понятия не имею. Наверное кто-то из соседей получил бабушкино наследство и распорядился им в духе современного потребителя. То есть попросту выкинул на помойку.

- А как тебе эта жертва селекции? Я всегда считал американцев немножко чокнутыми, но не до такой же степени. Ты только посмотри на ее лапы и голову.

Существо как будто почувствовало, что речь идет именно о нем. Оно развернулось к нам узким задом, как-то странно подобрало его и выпустило в нашем направлении мутноватую струйку. Затем подхватило из кучки белья колготки грязно-коричневого цвета и теперь уже окончательно исчезло в лопухах. В этот момент сзади нас раздалось цоканье, и мы увидели кубарем скатившегося с веранды Биллиарда.

Прошло не менее двух недель, а мы так и сумели выяснить личность обладателя щедро подаренного нам гардероба, хотя кое о чем уже стали догадываться. За это время нам также была предложена банка из-под витаминной соевой муки, кокетливая беретка с пумпоном, чернильный патрон от древнего принтера, бесформенные женские брюки с начесом из скатавшейся шерсти, и, наконец, очки в псевдочерепаховой оправе с отломанной дужкой. Будучи людьми совестливыми и понимая, что в Америке ничего не бывает бесплатно и когда-нибудь придется возвращать привалившее нам богатство его законному владельцу, мы складывали все принесенные дары в деревянный ящик на веранде. Жертву селекции мы больше не видели, но ее присутствие угадывалось хотя бы по тому, что обычно меланхоличный и домашний Биллиард как будто с цепи сорвался и не упускал случая, чтобы улизнуть, как только его спускали с поводка.

И еще за это время нас появились новые соседи, вернее соседка. Я видел, как к дому напротив подкатил грузовик, и два мексиканца стали выставлять на дорогу старые вещи – узкий письменный стол, весь в ящичках, конторку, две увитые виноградными кистями кроватные спинки и саму кровать – тяжелую деревянную громадину, словно вобравшую в себя всю историю неведомого еще мне человеческого рода. Потом из темного зева грузовика был извлечен комод темного дерева, тоже весь в виноградных кистях и ящиках, причудливый гибрид Вакха и Гобсека. Вещи были настолько «в себе», настолько не на месте на пыльной улице университетского городка Среднего Запада середины девяностых, что я невольно стал придумывать себе их обладателя. С каждой новой вынесенной вещью к его облику добавлялась новая черточка, и сознание отмеряло еще один причудливый кусочек времени, приближавший его к дому на Элдер Стрит. Я уже почти представил его себе – дородного, седого, твидовом пиджаке и свободных брюках с манжетами. И обязательно с сигарой, нет, лучше с трубкой.

В этот момент к дому подкатил запыленный Форд, и из него появилась высокая худая женщина в подтянутом под грудь платье-сарафане, босоножках и одной сережке.

- Друг мой, - низким грудным голосом обратилась она к кому-то, сидящему в машине, - не надо драматизировать ситуацию. Я знаю, что хотя бы на общество дерматологов мы еще можем рассчитывать.

Дверь Форда захлопнулась. Из грузовика появилось плетеное кресло с одним подлокотником и два потертых стула на изогнутых ножках.