Все записи
МОЙ ВЫБОР 03:03  /  13.05.21

218просмотров

Диалоги о художественных переводах. Диалог третий: Дилан Томас. Беспамятство зимы

+T -
Поделиться:

Третьим переводом, представленным на оценку Читателю, был перевод стихотворения Дилана Томаса A Winter’sTale (Беспамятство зимы):

Читатель: Как всегда, твой перевод — это вдохновенное «приношение» Дилану Томасу. (Я не буду все время интеллигентно оговариваться «с моей точки зрения» или «как мне кажется». Это очевидно. Так что не обращай внимание на безапелляционность.) Перевод и оригинал близки не столько образностью, сколько страстностью. Ты иногда даже более яростный. К примеру, «заплеванное ложе»… The spit здесь, скорее, «вертел» (в одном ряду с «котлом»), чем «плевок». Или у тебя кот-крысолов в прыжке по стойлам сеет смуту, а у Д. Т. the mousing cat stepping shy (всего лишь крадущийся за мышкой кот). Я себе представляю твоего здоровенного котяру (крысы — это тебе не мышки), от которого в стойлах лошади шарахаются. Ну, и так далее… И даже перевод названия у тебя не простенькое «Зимняя сказка» или «Сказка зимы», как у всех прочих, а эмоциональное «Беспамятство зимы». Кстати, почему? Просто чтобы совпало название и первая строка, как в оригинале, или что-то сверх того?

В этом ряду даже удивительно, что ты dust переводишь как пыль, когда можно как прах (в данном контексте мне даже так больше нравится).

Возможно, у Д. Т. немножко иная интонация, чем у тебя. Зима у него не только образ (состояние) холода, одиночества и смерти, но и богооставленности (поэтому молитва). У тебя этот ужас утраты менее чувствуется. Вряд ли я смогу внятно объяснить, в чем тут дело, но почему-то у меня такое ощущение.

Обратил внимание, что у Д. Т. рифмуются в основном односложные и двусложные слова и часто встречаются слоги с b и d. Отсюда такое колокольное звучание. По-русски этого, видимо, не добиться. Но у тебя эффект «колокольности» присутствует в гораздо большей мере, чем в других переводах (я еще нашел несколько). Впрочем, они все выглядят прозаично и звучат вяло, хотя перевод Бетаки достаточно проникновенный.

Автор: Я благодарен тебе за очень верное твое определение, данное по поводу моего отношения к Томасу. Это действительно «приношение» (что еще чуть-чуть — и перерастет в один из фильмов Тарковского). А твоя следующая фраза — «частичная потеря сознания (беспамятство)» — именно то, что я сам испытал, переводя этот текст Томаса. Отсюда и название, а его повторение в первой строчке текста есть следование Томасу (у которого первая строчка текста практически повторяет название). При этом, по-моему, самое главное в чувственно-ассоциативном рефлексировании на этот текст — это подсознательное осознание двух пар героев: зимы — весны и автора — женщины-птицы (здесь у Бетаки лучше. Я понимаю, что птица у Томаса здесь, конечно же, не просто животное, а любовь и she bird заслуживает чего-то большего в русском эквиваленте, как, например, she bear — медведица, не просто медведь женского рода, а чуть ли не матерь человеческая. Не случайны в этом контексте названия созвездий: Большая Медведица и Малая Медведица — Матерь и Дочь человеческие) или, что даже лучше, любви — одиночества. При этом зима, хоть и пока не побеждается весной, но впадает в беспамятство (оцепенение), а любовь, наоборот, побеждает одиночество. Эта борьба двух природных явлений и двух человеческих чувств происходит от самой первой до самой последней строфы. В первой строфе нет даже и тени весны, а зима «правит балом» (the snow blind twilight ferries over the lakes), но это не значит, что весна побеждает (23 строфа — Time buries the spring weather). Весна появляется, но пока еще уступает зиме. С одиночеством и любовью все как раз наоборот (3–4 строфы Torn and alone in a farmhouse in a fold Offields и самая последняя строка And she rose with him flowering in hermelting snow).

Теперь несколько слов о форме. Музыка поэзии Дилана Томаса — музыка особая, основанная на очень сильном внутреннем ритме и очень «экономном» (извини за такой прозаический термин) использовании слов. Ритм этот бывает очень простым, как, например, здесь:

Your breath was shed
Invisible to make
About the soiled undead
Night for my sake

A raining trail
Intangible to them
With biter’s tooth and tail
And cobweb drum
A dark as deep
My love as a round wave
To hide the wolves of sleep
And mask the grave.
[
/poem]

В этом тексте внутренний ритм задается такой структурой строфы: первая строка — 4 ударных слога, втора и третья строки — по три ударных слога, четвертая строка — 4 ударных слога. При этом внутренний ритм (как внутристрофный, так и межстрофный) сохраняется на протяжении всего текста.

А может быть очень сложным, как, например, в этом тексте, который я сейчас перевожу (There Was A Saviour):

[poem]There was a saviour
Rarer than radium,
Commoner than water, crueller than truth;
Children kept from the sun
Assembled at his tongue
To hear the golden note turn in a groove,
Prisoners of wishes locked their eyes
In the jails and studies of his keyless smiles.


В этом тексте в каждой строфе имеются три внутристрофных ритма (первый ритм — первая и вторая строки по три ударных слога в каждой; второй ритм — третья и шестая строки по шесть ударных слогов в каждой; третий ритм — четвертая и пятая строки по четыре ударных слога в каждой; и, наконец, четвертый ритм — седьмая и восьмая строки по пять ударных слогов в каждой). Такая сложная комбинация внутристрофных ритмов сохраняется на протяжении всего текста (состоящего из пяти строф), придавая ему единый межстрофный ритм. Но… за исключением последней строки текста (Unclenched, armless, silk and rough love that breaks all rocks). Эта строка имеет слишком много ударных слогов (и поэтому имеющийся внутренний ритм по ней, что называется, «размазан») и в ритмическом плане не согласуется с предыдущей (Exiled in us we arouse the soft), которая состоит не из пяти, а лишь из четырех ударных слогов (ударными слогами в английской речи не являются артикли и местоимения). На мой взгляд, это было сделано Томасом осознанно, поскольку две последние строки представляют собой «манифест» текста: многоликая и многогранная любовь разбивает даже скалы. И здесь Томас «в угоду» содержанию пожертвовал ритмом. Когда слушаешь чтение Томасом своих собственных стихов, поражаешься как умело он артикулирует ударными слогами, что создает просто завораживающий единый звуковой ритм текста. Добиться такого звучания в русском языке очень непросто, а профессиональные переводчики в погоне за дословным переводом просто игнорируют (или не могут достичь) этот ритм. Прочитай вслух и послушай, как читает Томас седьмую строфу A Winter’s Tale (есть еще Ричард Бертон, но, на мой взгляд, его чтение гораздо слабее авторского):

He knelt on the cold stones,
He wept from the crest of grief, he prayed to the veiled sky
May his hunger go howling on bare white bones
Past the statues of the stables and the sky roofed sties
And the duck pond glass and the blinding byres alone


Структура этой строфы такова: очень короткая и сильная первая строка (всего три ударных слога), которая задает внутристрофный ритм всей строке, а затем четыре строки с довольно «размазанным» по строке ритмом (аж по шесть ударных слогов в каждой). И тем не менее сохраняется внутренний ритм всей строфы, а рифмуются при этом первая, третья и пятая строки, а также вторая и четвертая. Слов, кстати, во всей этой строфе менее пятидесяти (49).

А теперь прочитай эту строфу в переводе Бетаки:

Он, готовый к любви, но покинутый в голых годах,
Стоял на коленях, на этих холодных камнях,
Рыдал на вершине горя, молился небу, затянутому и белому,
И неутоленность его стонала в белых костях,
И через недвижные статуи лошадей в конюшнях летела
За стеклянный утиный пруд,
За ослепительные коровники… Может, тут
Одиночество неутолённое наконец долетит
В дом костров и молитв?


Мало того, что в погоне за «точностью» перевода переводчик волюнтаристски добавил к пяти имевшимся срокам строфы еще четыре и количество слов увеличилось почти на 20 % (до 58), но совершенно пропал внутренний ритм строфы. А теперь еще раз мой перевод этой строфы:

Он преклонил колени на холодный
Камень, стонал, боготворил вуалевое небо.
Да будут кости белые его у голода холопы,
А монументами — свинарник, ясли, невод…
И зеркало пруда, коровника колоды


Несмотря на значительное уменьшение количества слов (на 75 % — до 28), не только сохранен на русском языке внутренний ритм строфы и ритмика (рифмы между строками), но и смысл этой строфы. Чем жертвовать при переводе поэзии — точностью (до подстрочной дословности) или ритмом и ощущением? Для меня этого вопроса не существует…

И, наконец, отмеченные тобой частности.

1. «В смертельном сне объята». В оригинале:

For the bird lay bedded
In a choir of wings, as though she slept or died,


Буквальный перевод: как будто она спала или умерла

Смертельным сном объята будет штампом, в котором буквально объединены сон и смерть. Моя «неправильность» делает взаимоотношения между сном и смертью несколько более опосредованными (у автора «спала ИЛИ умерла», то есть он не знает, что же происходит с птицей). У меня сон остается смертельным, но даже в этом смертельном сне она объята жизнью (далее в строфе — грудь обнажила женщина). У российского режиссера Попогребского есть фильм под названием «Как я провел этим летом» (обрати внимание — не «Как я провел это лето», что есть штамп). Вот эта эпатажная неправильность Попогребского подчеркивает сложность взаимоотношения героя и какого-то периода в его жизни.

2. Dust — пыль или прах? Мне кажется, что в данном контексте (Dust in the buried wood) более выспренное «прах» разрушает ощущение вполне приземленной сцены. Однако, и здесь, и далее по тексту появление у меня того или иного слова диктуется ощущением, которое и подсказывает мне русскоязычный «словозаместитель» в отличие от добросовестных переводчиков, желающих документально отразить авторский текст, что называется «слово за словом», а в результате, как ты правильно заметил, переводы «все выглядят прозаично и звучат вяло». А по-другому и быть не может, поскольку ритмика и ритм англоязычной и русскоязычной речи совсем разные…

Читатель: Я еще раз убедился, как безнадежна и бессмысленна задача «адекватного» перевода. Я рискнул сам перевести ту самую строфу (и три строки следующей), которую ты сравниваешь в твоем переводе и переводе Бетаки. Я добросовестно попытался сохранить смысл этого куска (насколько он мне открылся) и его образный строй (в той мере, в какой мне оказался по зубам «невозможный» английский Д. Т.):

Он преклонил колени на холодные камни,
Он стенал на вершине горя, он молил затянутое пеленой небо
Утолить его голод, воющий над обглоданными белыми костями,
Отпустить его прочь от застывших конюшен, крытых небом свинарников,
стекла утиного пруда, слепящих глаз коровников, чтоб одинокий,
Он мог войти в дом молитв
И пламени, где должна прозреть
его ослепшая от снега и натиска белых логовищ любовь.


Конечно, никакой поэзии у меня не получилось, да я не ставил перед собой столь непосильную задачу. Я просто зафиксировал то, что я «вычитал» у Д. Т., одновременно почти полностью разрушив его эстетику. И, видимо, не существует никакого способа соединить без потерь эти две компоненты в русском переводе. Даже если мой перевод содержит некоторые смысловые ошибки (что вполне вероятно), в оригинале я не смог обнаружить ни персонажа, «готового к любви, но покинутого в голых годах», придуманного Бетаки, ни, тем более, твоих «холопов» и «невода». Бетаки слишком разъясняет оригинал и на этом пути теряет его обаяние, а ты, махнув рукой на буквальный смысл, пытаешься воспроизвести именно обаяние. Но Д. Т. в анализируемом куске отталкивается от зимнего пейзажа, а ты — от Д. Т. Отсюда совершенно невозможный зимой «невод». А уж у других переводчиков чего только нет, вплоть до …потрясенный, он встал на колени / И молился… На вершине любви…, хотя у Д. Т. явно на вершине горя.

Приходится констатировать, что не может быть никакого «русского Дилана Томаса», как не может быть русского Шекспира или Гете. И русскоязычному читателю не стоит говорить: «Я люблю Шекспира», но только «Я люблю Шекспира в переводе Пастернака» (или Лозинского, или еще кого-то). Любить Дилана Томаса можешь ты, поскольку тебе посильна его поэзия в оригинале, а не владеющим в достаточной мере английским остается любить или не любить твои или чьи-то еще переводы. У читателя, увы, нет инструмента для измерения близости перевода к оригиналу — тем более, что пространство поэзии многомерно и линейку тут не приложишь.

Автор: Твой перевод удивительно хорош и на порядок превосходит переводы профессиональных переводчиков, которые посылал тебя я и которые ты нашел сам. В нем есть и точность образов, и внутренний ритм (хотя он и лишен рифмованности, присущей оригиналу). Ты даже более «экономно» обошелся с образным, но многословным русским языком, уложившись всего в 61 слово (в противовес 74 словам английского). И все же… наш заочный диалог начинает напоминать дискуссию между верующим и атеистом о Всевышнем по вопросу наличия (или отсутствия) этого Всевышнего — аргументы с обеих сторон здесь бессмысленны, поскольку бесспорных доказательств «за» и «против» нет (и никогда не появится). Вопрос переводится здесь в плоскость веры и неверия (что есть тоже вера, только со знаком «минус»), о чем просто вопиёт вся мировая литература.

Поэтому еще раз хочу обратить твое внимание на то, что мы здесь переводим ПОЭЗИЮ, что сделать безумно трудно и что ты и сам признаешь («Конечно, никакой поэзии у меня не получилось»). А вот я хочу, чтобы получилось, при этом не жертвуя оригиналом, а переводя его в другую языковую среду не просто на уровне второй сигнальной системы (речи), а где-то между первой (органами чувств) и второй. Именно МЕЖДУ, т. е. в подсознательном чувственно-ассоциативном континууме. Тем не менее, попытаюсь для тебя реконструировать эту методологию при движении в обратном направлении. Итак:

Я практически дословно перевел мой русский перевод Томаса обратно на английский, и, как мне кажется, смысл оригинала совершенно не утерян, как и общий его чувственно-ассоциативный настрой — одиночество, стенания, мольбы, превращение простых сельских строений в сознании в монументы какого-то намоленного действа, незрячая любовь-бродяга… А теперь, на мой взгляд, частности, которые и делают перевод оригинальных стихов поэзией на языке иностранном по отношению к оригиналу и родным для иноязычного читателя:

1. May his hunger go howling on bare white bones (Дилан Томас) Утолить его голод, воющий над обглоданными белыми костями (твой дословный перевод) Да будут кости белые его у голода холопы (мой поэтический перевод). Голод, воющий над обглоданными костями — конечно, очень сильный образ, который вызвал у меня ассоциацию с костями (холопами), павшими ниц перед голодом (хозяином). Этот образ ни в коей мере не противоречит образу оригинала, поскольку его «этимология» все равно не может быть понята нами полностью (а автор уже мертв) и представляет собой риторический вопрос о наличии или отсутствии Всевышнего.

2. Of his snow blind love and rush in the white lairs. (Дилан Томас) Его ослепшая от снега и натиска белых логовищ любовь (твой дословный перевод) По той любви незрячей, по белым междометьям… (мой поэтический перевод). Как и в прошлом примере, скитания незрячей любви в снегу вызвали у меня образ чего-то бесплотного, оставляющего следы, похожие на восклицательные знаки. И опять же, «этимология» образа незрячей любви среди логовищ понятна только самому Томасу (хотя не уверен даже и в этом), и поэтому каждый здесь вправе применить свой визуальный образ этой любви, затерянной в белых снегах.

Что касается остальных отмеченных (например, невод и кот-крысолов) и не отмеченных (например, ясли, колоды) тобой «несоответствий», то они совершенно не изменяют дух оригинала и являются частью общего ритмического строя ПОЭТИЧЕСКОГО перевода. Кстати, о неводе — сам видел развешенный на заборе зимой обледенелый невод, стучавший по дереву, как костяшки пальцев по столу… А кот?.. Ну, ведь согласись — красиво: кот-крысолов в прыжке по стойлам сеет смуту. И какая для русскоязычного читателя разница — ловит ли он мышку или крысу, крадется или ловит ее в прыжке. Это же ОБРАЗ!

Читатель: Размышляя о твоем чувственно-ассоциативном методе, я пришел к выводу, что эта история не вполне из области перевода, а скорее из области собственно поэзии. Как мне кажется, у тебя все-таки амбиции не столько переводчика, сколько поэта. Но жизнь для тебя, видимо, недостаточно концентрированный материал для стихов, она тебя не зажигает в должной мере, в ней ты не обнаруживаешь той «критической массы», которая рождает цепную реакцию поэзии. Но в чужих стихах, созвучных не только твоему внутреннему миру, но и поэтическому чувству, ты такую критическую массу находишь. И судить бы твои переводы, по гамбургскому счету, нужно не с точки зрения лексической или метафорической близости к оригиналу и даже не с точки зрения смысловой и эмоциональной близости, а с точки зрения поэтической эквивалентности. Но для этого читатель должен быть в полной мере двуязычным. Я, к сожалению, таковым не являюсь, хотя и пыжусь со своими переводами. Объективно единственно доступным для меня суждением было бы: «Мне нравится Дилан Томас в переводе Бориса Аронштейна». И то, что я перехожу эту грань и позволяю себе какие-то сопоставления с оригиналом, есть скорее результат дилетантского и эгоистичного удовольствия, которое я получаю от одновременного погружения в оригинал и перевод, чем достойная твоих трудов критика. Хотя, если судьба даст мне силы и время перевести A Winter’s Tale целиком, как ты предлагаешь, может быть, я смогу стать для тебя более глубоким собеседником в этой конкретной теме. 

Комментировать Всего 6 комментариев

Ух ты...

Спасибо, Борис, за возможность заглянуть в "мастерскую" переводчика.

Поэтический перевод для меня - недостижимое и необъяснимое чудо, требующее не только огромного словарного запаса и знания языков, но и большой смелости, и какого-то подлинного волшебства, без которого никак не превратить английский стих в стих русский.

Художественный перевод вообще и поэтический в частности

дают его создателю уникальную возможность почувовать себя не только между языками, но также и между языком как системой письменных символов и языком, как источником визульных и иногда даже тактильных образов. Для этого надо просто пропустить эти письменный символы на одном языке через свою чувственно-ассоциативную сферу, из которой они выйдут преображенными, то есть визуализированными в другой системе письменных символов.

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов

Полчаса на двух компьютерах пробую пробиться сюда, Борис... Увы. Но рад, что всё-таки смог поддержать Сергея.  Такой перевод требует знания языков и огромного словарного запаса. Ну, тут я бы добавил терпения и любви к Слову.  Да, можно сожалеть, что здесь на Снобе у Вас не  находится  достаточно  собеседников. Но имея такого Читателя, с которым Вы ведёте диалог, горевать  нет причин. Этот безымянный читатель тоже уцепился за название, как и я. "Зимний рассказ"  было бы слишком прозаически.  Ваше смелое "Беспамятство зимы" - это не только эмоция, тут смысл глубокий слова "беспамятство" в контекстах - и бесконечность, и повторяемость, и холодная неизбежность, и игра весна-зима, любовь- одиночество, и непредсказуемость, и отторжение от реальности, чтобы устремиться туда, в космос, где звезда "чиста, как хлеб, что преломлен с единоверцем"...

Столько надо времени, столько терпения, столько  самоотверженной любви к Слову, чтобы делать такие переводы Борис. В который раз  удивляюсь ещё и Вашей скромности - я не профессиональный переводчик.  Но прав Читатель: "Как мне кажется, у тебя все-таки амбиции не столько переводчика, сколько поэта"....

Будет ещё время, когда Сноб снова и снова станет выставлять эти Ваши диалоги. Если, у Сноба есть будущее...

Даже несколько таких Читателей, как Вы (с большой буквы)

делают мой процесс еще более осмысленным, хотя (как я не устаю повторять) для настоящего творчества богом является творец, а результат - лишь его подмастерье. И лучше Ф. Тютчева об этом не сказал никто:

Нам не дано предугадать,

Как слово наше отзовется,

- И нам сочувствие дается,

Как нам дается благодать...

Объективно единственно доступным для меня суждением было бы: «Мне нравится Дилан Томас в переводе Бориса Аронштейна».

И здесь поддержу Вашего Читателя, и пойду чуть дальше:

Мне нравится Борис Аронштейн с его переводом  Дилана Томаса.:)

Спасибо, Эдвард,

я очень тронут.