Чуть-чуть белесоватая ночь, густой, как бы насыщенный предрассветным инеем воздух, пугливая кромка восхода, прорезанная черными строчками соломинок, выпрастанных из стога. Он лежал в стогу навзничь, и дыхание невесомым облачком уносилось вверх и там, в вышине вбирало в себя ее дыхание. Он чувствовал себя погруженным в невидимую воду, которая несла их тела, прижимая их друг другу, укачивая, размягчая, сливая вместе...

Теперь, целую жизнь спустя, он был абсолютно уверен, что чувство то ушло безвозвратно. Все это время он жил, подчиняясь логике разума, встречая людей и отворачиваясь от судеб, физически любил женщин - ласкал их тела и забывал... И женщины шли на него. Они шли на него, как идет на нерест лосось - против течения, безоглядно, раскованно, во имя продолжения рода. Они разбивались о него живой волной, ни на мгновенье не задумываясь о том, что ждет их там, в его чреве. А потом наступала пустота, в которую проваливалось ощущение жизни, ее запахи, звуки, краски.

Как будто что-то внутри него выгорело. Черная дыра его собственного "я".  Нельзя сказать, что быстротечные молчаливые связи не оставляли в нем никаких следов - они добавляли его внутренней пустоте разрозненные обрывки ощущений .

Одна из женщин, с которой он встречался недолгое время, имела температуру тела на градус выше обычной. Она долго и обстоятельно объясняла ему причины своей аномалии - ей нравилось, что он внимательно слушал, отчеркивая наиболее интересные места выгибом бровей. Он же тогда просто наслаждался покоем ее набитой всякой всячиной комнатки, зашторенной даже днем, как бы плюшевой своим содержимым. Слова, которые проходили через него... Он только запомнил ее слегка припушенную белесыми волосками кожу. Глаза ее внутри зрачков просвечивали суховатым блеском. Тонкие сухие пальцы боязливо трогали шерсть на его груди. Около этой женщины хотелось напиться холодной воды, такой холодной, чтобы высекала из зубов искры. У них тогдa (и еще несколько раз после этого) ничего не получилось Ему казалось, что под ее ящериной кожей скрипит песок.

Неутолимая жажда тела... Он еще долго потом чувствовал эту сухость - во рту, под языком, даже в паху.

                                                                                                             Хьюстон, ноябрь 1997 г.