Все записи
МОЙ ВЫБОР 09:33  /  10.06.21

109просмотров

Диалоги о художественных переводах. Читатель и автор меняются местами (Продолжение)

+T -
Поделиться:

Диалог седьмой и одновременно второй: Дилан Томас. Стихи на его день рождения

Poem on His Birthday

In the mustardseed sun,
By full tilt river and switchback sea
Where the cormorants scud,
In his house on stilts high among beaks
And palavers of birds
This sandgrain day in the bent bay's grave
He celebrates and spurns
His driftwood thirty-fifth wind turned age;
Herons spire and spear.
Under and round him go
Flounders, gulls, on their cold, dying trails,
Doing what they are told,
Curlews aloud in the congered waves
Work at their ways to death,
And the rhymer in the long tongued room,
Who tolls his birthday bell,
Toils towards the ambush of his wounds;
Herons, steeple stemmed, bless.
In the thistledown fall,
He sings towards anguish; finches fly
In the claw tracks of hawks
On a seizing sky; small fishes glide
Through wynds and shells of drowned
Ship towns to pastures of otters. He
In his slant, racking house
And the hewn coils of his trade perceives
Herons walk in their shroud,
The livelong river's robe
Of minnows wreathing around their prayer;
And far at sea he knows,
Who slaves to his crouched, eternal end
Under a serpent cloud,
Dolphins dive in their turnturtle dust,
The rippled seals streak down
To kill and their own tide daubing blood
Slides good in the sleek mouth.
In a cavernous, swung
Wave's silence, wept white angelus knells.
Thirty-five bells sing struck
On skull and scar where his loves lie wrecked,
Steered by the falling stars.
And to-morrow weeps in a blind cage
Terror will rage apart
Before chains break to a hammer flame
And love unbolts the dark
And freely he goes lost
In the unknown, famous light of great
And fabulous, dear God.
Dark is a way and light is a place,
Heaven that never was
Nor will be ever is always true,
And, in that brambled void,
Plenty as blackberries in the woods
The dead grow for His joy.
There he might wander bare
With the spirits of the horseshoe bay
Or the stars' seashore dead,
Marrow of eagles, the roots of whales
And wishbones of wild geese,
With blessed, unborn God and His Ghost,
And every soul His priest,
Gulled and chanter in young Heaven's fold
Be at cloud quaking peace,
But dark is a long way.
He, on the earth of the night, alone
With all the living, prays,
Who knows the rocketing wind will blow
The bones out of the hills,
And the scythed boulders bleed, and the last
Rage shattered waters kick
Masts and fishes to the still quick stars,
Faithlessly unto Him
Who is the light of old
And air shaped Heaven where souls grow wild
As horses in the foam:
Oh, let me midlife mourn by the shrined
And druid herons' vows
The voyage to ruin I must run,
Dawn ships clouted aground,
Yet, though I cry with tumbledown tongue,
Count my blessings aloud:
Four elements and five
Senses, and man a spirit in love
Tangling through this spun slime
To his nimbus bell cool kingdom come
And the lost, moonshine domes,
And the sea that hides his secret selves
Deep in its black, base bones,
Lulling of spheres in the seashell flesh,
And this last blessing most,

That the closer I move
To death, one man through his sundered hulks,
The louder the sun blooms
And the tusked, ramshackling sea exults;
And every wave of the way
And gale I tackle, the whole world then,
With more triumphant faith
That ever was since the world was said,
Spins its morning of praise,
I hear the bouncing hills
Grow larked and greener at berry brown
Fall and the dew larks sing
Taller this thunderclap spring, and how
More spanned with angles ride
The mansouled fiery islands! Oh,
Holier then their eyes,
And my shining men no more alone
As I sail out to die.

Стихи на его день рождения

Под солнцем с горчичное семя,
Близ мятущейся речки и дыбом встающего моря,
Где бакланы идут по ветру,
В своем доме на сваях высоких, среди клювов
Раскрытых и гомона птиц
Этот день, по крупицам текущий в кривую могилу залива,
Празднует он и не может смириться,
Что его тридцать пять унесло, как теченьем корягу;
Цапли флагштоки свои вознесли.
Движенье над ним и вокруг —
Это чайки и скаты вершат предначертанный путь
В холодном и зыбком пространстве,
Печальные крики кроншнепов вещают о смерти
В угрями завитых волнах,
А рифмач записной в его комнате длинноязыкой
В колокол бьет своего рождества
И влачится смиренно в гибельных ран западню;
Цапли недвижно стоят звонарями.
В невесомом паденье
Он поет, избывая страданье; зябликов лёт
Следами когтей ястребиных отмечен
В захваченном небе; мелких рыбешек скольженье
Сквозь кладбищенский строй
Утонувших судов приводит их к пастбищам выдр. Он же
В покосившемся набок, истерзанном доме
Свой незыблемый мир постигает, чтоб узнать ему цену,
Цапли в саванах белых бредут,
Бесконечной реки одеянье
Мерцает и вьется мальками вокруг их молений.
Цепью рабской прикован он
К извечному концу земному под облаком змеиным,
И ведомо ему, что в море далеко
Дельфины килем вверх летят в пространстве пыльном,
Морщинистых тюленей стадо вглубь уходит,
Чтоб убивать — и собственным нечистым током крови
Скользить покорно в гладкий рот.
В молчанье пустотелых волн,
В их мерном колебанье — белых ангелов плач погребальный.
Удары тридцати пяти колоколов
Разносят череп, оставляя шрамы там, где любовь
Повержена паденьем звезд.
Слепое завтра слезы льет в лишенной света клетке,
Провидя ужас ярости грядущей,
Что цепи в клочья разорвет, и пламени ударом
Любовь даст волю тьме,
И свободный, утратив все,
Он двинется навстречу знакомому невиданному свету
Великого, невероятного, родного Бога.
Тьма — это путь, а свет — пристанище, святые Небеса,
Которых не было и нет от века,
И никогда они не станут правдой непреложной,
И в этой ежевичной пустоте
Растут покойников несчетные делянки, как ягоды в лесах,
Даря Ему всю радость урожая.
Там он способен был бродить нагой
Средь духов круглого залива или останков тех,
Кто некогда царил на побережье,
Хребет орла, китовый остов, грудные
Кости перелетных птиц,
И рядом с ним благой предвечный Бог и Тень Его,
Там всякая душа Ему посвящена,
Там молчуны и певчие в Небесной паствы хоре
В туманном зыбком мире пребывают,
Но долог путь во тьме.
Он молится один за всех живущих на земле,
Накрытой беспросветным мраком,
Провидит он, что кости из холмов рокочущим
Порывом ветра вырвет вон
И под секирой камни кровью истекут, и последний
Погибельный удар воды
Отправит рыб и мачты к безмятежным звездам,
Надежды обманув Того,
Кто дарит свет исконным,
Из воздуха сотканным Небесам, где привольно,
Как кони на лугах, взрастают души:
О, пусть мою вершину жизни оплачут цапли —
Друиды, что хранят святые заклинанья, —
Мой путь свернул на спуск, в конце которого руины,
Рассветный парусник дал течь,
И все же, хоть полумертвый мой язык стенает,
Я громко счет веду блаженствам:
Четыре элемента и пять чувств, а также
Душа его, влюбленная в плетенье слов, способная
Сквозь слизи круговерть пролить
Сияние колоколов над стылым королевством,
И тайных куполов небесный отсвет,
И море, что свои секреты прячет в себе самом
На черной глубине, где кости оседают,
Моллюсков плоть питая под угасанье сфер —
И выше этого блаженства нет,
Чем ближе подхожу я к смерти
Сквозь камер-одиночек череду в плавучих тюрьмах,
Тем солнечный рассвет сильней гнетет,
А море торжествует, готовое клыки свои вонзить;
И каждый пенный вал в пути,
И шторм, с которым я сражаюсь, и мирозданье целиком —
Все принимаю с ликованьем веры,
Какой сей мир еще не знал с тех пор, как создан,
И утро это обернулось к славословью,
Холмы ко мне бегут вприпрыжку,
И зелень их ярка среди осенних бурых ягод,
Росистый жаворонка голос в вышине
Мне слышен над весенним громогласьем, и как же
Радостно следить мне ангелов полет
Меж этих жгущих человечью душу островов!
О, в святости не соревнуясь,
Я не оставлю в одиночестве сияющих моих, я — ваш,
Я выплываю в смерть.
Перевод автора

Автор: Я попробовал применить твой метод воспроизведения ритмики оригинала при переводе Poem On His Birthday. Не уверен, что мне это удалось. Как оказалось (показалось?), эффект зависит не столько от числа слов в строке или от формального чередования ударных и безударных слогов, сколько от того, как акцентировать при чтении. Не говоря уже о том, что английский Д. Т. куда компактнее моего русского. Мне бы очень хотелось, чтобы ты взглянул на кусок, который я перевел (см. вложение), и ткнул в ритмически неудачные строки, если обнаружишь таковые. Вполне вероятно, что мой слух чего-то не улавливает. Как говорится, буду признателен за любые комментарии. Если не разнесешь в пух и прах, то постараюсь довести перевод до конца.

И еще. Сравнивая свой перевод Poem On His Birthday с другими, чрезвычайно удивился серьезным смысловым расхождениям. Возможно, это проблема понимания текста на чужом языке (или проблема подстрочника), а возможно, эффект индивидуальности переводчика, который способен обнаружить в оригинале только тот мотив, который ему самому близок. Как тебе кажется? Кстати, по-моему, по смыслу я ближе всего к тебе, несмотря на то, что мой перевод более «трезвый».

Читатель: В Стихах на его день рождения ты с четвертой строфы несколько сбился с ритма. Посмотри мою правку твоей четвертой строфы ниже и обрати внимание на то, что смысл совсем не менял, только ритм:

Бесконечной реки одеянье
Мерцает и вьется мальками вокруг их молений;
А он, коленопреклоненный раб преклонивший колени заложник
Судьбы своей извечной своей под сенью змеиной сенью,
За окоемом видит чувствует в море
Дельфинов, килем вверх наружу летящих в пыльном ореоле пространстве,
Морщинистых Тюленей морщинистых, уходящих в глубиныу,
Чтоб убивать, — и кровью окроплен их путь скользящий беспокойный,
И крови привкус на гладких их губах.

Автор: Твоя правка очень полезна для меня, как некий камертон. Но в лоб я не могу ее применить — не нахожу нужного мне звучания. Перевел заново четвертую строфу и опять сбился на другой ритм… Не могу понять, что у меня внутри срабатывает (или не срабатывает). И образы появляются вроде бы нужные, а интонация теряется… Это результат того самого процесса, который я тебе ранее пытался описать: сначала я переводил оригинал на язык, который присущ мне, а потом уже, как умел, придавал этому переводу поэтическую (ритмическую) форму. Знаешь, есть два типа актеров. Одни играют по принципу «если бы Гамлетом был я», а другие — «если бы Гамлет был мной». Среди первых есть очень хорошие актеры (например, Джигарханян), а вторые — гениальные (например, Смоктуновский). Джигарханян всегда играет себя самого в разных обстоятельствах, а Смоктуновский никого не играет, он меняет само свое существо (Гамлет и Деточкин). Вот мой перевод — это как раз «если бы Диланом Томасом был я». Мои поэтические, ассоциативные, лексические возможности несравненно слабее, но я помещаю себя в его «обстоятельства» и произвожу то, что произвожу. По крайней мере, я делаю это искренне.

Я отдаю себе отчет в ритмических сбоях (может быть, ты укажешь и на те, которые я не заметил), но оригинал вел меня за собой, я просто чувствовал, как учащается дыхание, как уходит философская отрешенность и вместо нее приходит религиозная экзальтация. Я просто не мог вырулить на ритм первых строф. Мне также очевидно, что перевод получился гораздо более прямым, чем оригинал, но уж я сам таков — менее склонный (или способный) к сложным ассоциациям.

Я не смог остановиться и продолжил копаться в своем переводе, вчитываясь снова и снова в оригинал. Кое-что, как мне кажется, удалось сделать точнее, а последнюю строфу я фактически перевел наново — из-за появившихся в ней (и многое МНЕ прояснивших) ангелов (все свои изменения по сравнению с предыдущим текстом я выделил красным). Подчеркиваю «мне», т. к. вижу, что я вычитываю у Д. Т. здесь иное, чем другие переводчики. Как мне кажется, я дальше всего от Бетаки и ближе всего к тебе. Остальные – где-то между. И как понять, чье прочтение точнее? Оригинал столь ассоциативен, что буквальный перевод не спасает – его все равно приходится интерпретировать.  Интересно, существует ли такая «двуязычность», которая была бы достаточна, чтобы оценить соответствие перевода оригиналу «по смыслу»? Или оригинал неоднозначен и для носителя языка? 

Стихи на его день рождения (окончательный вариант Автора)

Под солнцем с горчичное семя,
Близ мятущейся речки и дыбом встающего моря,
Где бакланы идут по ветру,
В своем доме на сваях высоких, среди клювов
Раскрытых и гомона птиц
Этот день, по крупицам текущий в кривую могилу залива,
Празднует он и не может смириться,
Что его тридцать пять унесло, как теченьем корягу;
Цапли флагштоки свои вознесли.
Движенье над ним и вокруг —
Это чайки и скаты вершат предначертанный путь
В холодном и зыбком пространстве,
Печальные крики кроншнепов вещают о смерти
В угрями завитых волнах,
А рифмач записной в его комнате длинноязыкой
В колокол бьет своего рождества
И влачится смиренно в гибельных ран западню;
Цапли недвижно стоят звонарями.
В невесомом паденье
Он поет, избывая страданье; зябликов лёт
Следами когтей ястребиных отмечен
В захваченном небе; мелких рыбешек скольженье
Сквозь кладбищенский строй
Утонувших судов приводит их к пастбищам выдр. Он же
В покосившемся набок, истерзанном доме
Свой незыблемый мир постигает, чтоб узнать ему цену,
Цапли в саванах белых бредут,
Бесконечной реки одеянье
Мерцает и вьется мальками вокруг их молений.
Прикован он тяжелой цепью рабской
К извечному концу земному под облаком змеиным,
И ведомо ему, что в море далеко
Дельфины килем вверх летят в пространстве пыльном,
Морщинистых тюленей стадо вглубь уходит,
Чтоб убивать — и собственным нечистым током крови
Скользить покорно в гладкий рот.
В молчанье пустотелых волн,
В их мерном колыханье — белых ангелов плач погребальный.
Удары тридцати пяти колоколов
Разносят череп, оставляя шрамы там, где любовь
Повержена паденьем звезд.
Слепое завтра слезы льет в лишенной света клетке,
Провидя ужас ярости грядущей,
Что цепи в клочья разорвет, и пламени ударом
Любовь даст волю тьме,
И свободный, утратив все,
Он двинется навстречу знакомому невиданному свету
Великого, невероятного, родного Бога.
Тьма — это путь, а свет — пристанище, святые Небеса,
Которых не было и нет от века,
И никогда они не станут правдой непреложной,
И в этой ежевичной пустоте
Растут покойников несчетные делянки, как ягоды в лесах,
Даря Ему всю радость урожая.
Там мог бы он бродить нагой
Средь духов круглого залива или останков тех,
Кто некогда царил на побережье,
Хребет орла, китовый остов, грудные
Кости перелетных птиц,
И рядом с ним благой предвечный Бог и Дух Его,
Там всякая душа Ему посвящена,
Там молчуны и певчие в Небесной паствы хоре
Покоятся на зыбких облаках,
Но долог путь во тьме.
Он молится один за всех живущих на земле,
Накрытой беспросветным мраком,
Провидит он, что кости из холмов рокочущим
Порывом ветра вырвет вон
И под секирой камни кровью истекут, и последний
Погибельный удар воды
Отправит рыб и мачты к безмятежным звездам,
Надежды обманув Того,
Кто дарит свет исконным,
Из воздуха сотканным Небесам, где души вольны,
Как кони необъезженные в пене:
О, пусть мою вершину жизни оплачут цапли —
Друиды, что хранят святые заклинанья, —
Мой путь свернул на спуск, в конце которого руины,
Рассветный парусник дал течь,
И все же, хоть полумертвый мой язык стенает,
Я громко счет веду блаженствам,
Четыре элемента и пять чувств, а также
Душа его, влюбленная в плетенье слов, способная
Сквозь слизи круговерть пролить
Сияние колоколов над стылым королевством,
И тайных куполов небесный отсвет,
И море, что свои секреты прячет в себе самом
На черной глубине, где кости оседают,
Моллюсков плоть питая под угасанье сфер —
И выше этого блаженства нет,
Чем ближе подхожу я к смерти
Сквозь камер-одиночек череду в плавучих тюрьмах,
Тем ярче солнечный цветок
И пуще ликованье моря, готового клыки свои вонзить;
И каждый пенный вал в пути,
И шторм, с которым я сражаюсь, и мирозданье целиком —
Все принимаю с упоеньем веры,
Какой сей мир еще не знал с тех пор, как создан,
И утро это обернулось к славословью,
Холмы ко мне бегут вприпрыжку,
И зелень их свежа среди осенних бурых ягод,
Росистый жаворонка голос в вышине
Мне слышен над весенним громогласьем, и как же
Радостно следить мне ангелов
Полет меж огненных, несущих души островов!
О, светозарные мои, отныне
Никто из вас не одинок — святой, как херувим,
Я отплываю в смерть.

Читатель: Потрясение мое от сравнения наших переводов вызвано тем, что и в ритмическом, и в контекстном плане они практически идентичны, а это означает, что Дилан Томас у нас обоих (совсем разных людей) вызывает одну и ту же ассоциативно-чувственную «волну». Первые три строфы просто потрясающе (не копируя, нет!) оттеняют в наших переводах друг друга. А вот дальше, извини (да и ты и сам мне говорил об этом), но ритм, так последовательно заданный тремя первыми строфами, покидает тебя. С точки зрения «аллюзивного» отклика наши последующие строфы также остаются поразительно похожими, но вот внутристрофный ритм твоего перевода пропадает совершенно! И вроде бы сохранена структура строфы — нечетные строки короче четных — и даже просматривается какая-то ритмика оригинала, — но при произнесении строк дыхание сбивается, а за ним сбивается и весь ритм воспроизведения. Еще раз извини, но я опять попробовал совсем чуть-чуть (совершенно не меняя контекста) подчеркнуть в последующих строфах ритм, заложенный в первых трех (см. приложение). Я провел свое «ритмическое редактирование» только четвертой и пятой строф и хотел бы провести его во всех остальных со «сбитым» ритмом, однако только после твоей ответной на это реакции. А вообще, на мой взгляд, у тебя получился мощный и глубокий перевод, выпрастывающий самые сокровенные образы Дилана Томаса.

Автор: Я тоже считаю, что наши переводы во многих точках соприкасаются, что свидетельствует об определенном душевном сродстве (нашем и, надеюсь, Д. Т.). Смысловая разница с другими переводами зачастую так велика, что не может быть объяснена одним только различием переводческих дарований.

Очень признателен за попытку настроить ритм моего перевода. Это ужасно болезненная и удивительная для меня вещь. Я чувствую, как у меня один ритм меняется на другой, но тем не менее для меня текст продолжает звучать (хотя и иначе), а для тебя перестает, у тебя «сбивается дыхание». И, наоборот, твою правку, которая, вероятно, для твоего уха восстанавливает нужный ритм, мое ухо часто отвергает. Видимо, мне нужно самому поймать какой-то формальный прием, если уж ритмическая интуиция меня подводит. Может быть, дело в плохом музыкальном слухе — без видимой причины у меня одна мелодия меняется на другую. И почему-то именно в этом конкретном месте я меняю аллюр...

 

Комментировать Всего 4 комментария

Хорошо начать утро таким чтением. И сразу меня захватывают рассуждения о "Гамлета Смоктуновского", близкие к общей концепции Вашего перевода: «если бы Диланом Томасом был я». Тут очень важный момент - я проверял на англичанах,какое впечатление производил на них именно Гамлет Смоктуновского. Они утверждали, что это настоящий Гамлет...

Ну, и читать, Борис, про День рождения (35?) Поэта, это значит поражаться масштабу, диапазону поэтического воображения - день рождения "текущий в кривую могилу залива". А ведь  этот"рифмач записной" ещё движется "к извечному концу земному под облаком змеиным". Да ещё и очень точно подмечает: "чем ближе к концу, тем "солнечный рассвет сильней гнетёт"...

И всё-таки, вовсе не так страшно двинуться навстречу знакомому свету "Великого, невероятного, родного Бога". Наверняка, это всё преводить не очень-то просто с компактного английского. Подозреваю, тут до последнего  приходится копаться - ведь в окончательном варианте точнее  - " я отплываю в смерть", а не "выплываю"... Спасибо, Борис...

У Вас, Эдвард, определенно

от диалога к диалогу усиливается вовлеченность в него и, поскольку чувство Слова у Вас буквально "звериное", кто знает, может быть эти диалоги превратятся в "триалоги". Тем более, что в дальнейшем я хотел бы поговорить о переводах сонетов "Вильяма нашего Шекспира" (как говорил в фильме "Берегись автомобиля" еще один великий наш соотечественник Евгений Евстигнеев).

P. S. А что касается перевода последней строчки I sail out to die, то дословный ее перевод: Я выплываю (sail out (multitran.com), чтоб умереть. Как будто автор выплывает "на финишную прямую" после долгого скитания в фиордах с тем, чтобы совершить последний бросок к смерти. Отплыть - означает начать плавание, выплыть - перейти от одного плавания к другому.

чувство Слова у Вас буквально "звериное",

- точно, Борис, чистый зверь я в белых перчатках:)) Спасибо за пояснение "отплываю-выплываю". Поговорить ещё и о переводах сонетов Шекспира - счастье.

Хорошо у Вас тут в блоге. Можно часами сидеть. Но время торопит: заканчиваю эссе про одного очень именитого эмигранта - композитора и его сына, с которым меня судьба свела. Ни за что не угадаете, хто:)...

Без какой-либо подсказки

конечно же не угадаю. Хотя и предполагаю, что личность довольно известная.