Диалог шестой (он же первый, когда Читатель превращается в Автора) о художественном переводе получил совсем недавно неожиданное продолжение: 

Автор: Твоя публикация в Снобе нашей переписки вызвала во мне прилив стыдливости, будто  я оказался застигнутым в какой-то совершенно неловкий момент жизни. С другой стороны, мне было приятно вспомнить воодушевление неофита, пытающегося не только размышлять о переводческом деле, но и переводить совершенно невероятного Томаса. Теперь, на холодную голову, я решил еще раз взглянуть на дела рук своих и вернулся к Lament. За те 4 (уже четыре!)  года, что прошли со времени нашей переписки по этому поводу, я несколько подрос в понимании поэзии (именно благодаря попыткам переводить) и был совершенно ошарашен виртуозностью Томаса, которую невозможно выработать, а можно только получить вместе с набором генов от отца матери. Какое звучание! А рифмы: 1-5, 2-6, 3-7, 4-8, 9-11, 10-12! Это каким слухом поэтическим нужно обладать! Забавно, но я не обращал на эту формальную (музыкальную) сторону никакого внимания и шарашил перевод, руководствуясь только синтаксисом и чувством. Если никаких других требований к моему переводу не предъявлять, то получилось, наверное, приемлемо – здесь я склонен доверять тебе.  Я исправил какие-то корявости  и сейчас отправляю тебе: уж если у тебя останется мой перевод, то пусть будет таким.

[poem]СТЕНАНИЯ////

Когда я был пустоголовым пацаном,//И черный церкви шпиль клонился надо мной//(Вздохнул тоскующий по бабам старый штырь),//Я робко крался по крыжовенным лесам,//И грубый крик совы казался теньканьем синицы,//Я с замираньем и стыдом глядел, как здоровенные девахи//Сжимали то, что у осла столь впечатляюще свисает,//И темными воскресными ночами, взлетая на качелях//Бесформенных влечений ко всему, во что впивался грешный глаз,//Я мог любить луну, и каждый лист кустов, //Черневших в темноте, изнемогал //В надежде стать женой на этой тайной свадьбе.////

Когда я был порывистым юнцом,//И черный страсти жук безжалостно точил мне душу//(Вздохнул тоскующий по шлюхам старый штырь),//Уже не мальчуган, томимый лунным светом,//А охмелевший, как из чрева вылезший теленок,//Я куролесил ночи напролет, //И бабки повивальные росли в полуночных канавах,//И в каждом доме простыня мне обжигала тело с воплем: Быстро!-//И всякий раз, как я тонул в грудей высоком мелководье, //Везде, где в бешенстве любовном я в клевер зарывался с головой,//В любой ночи, скрывавшей в темноте мои проделки,//Я оставлял дрожащий отпечаток.////

Когда я был заматеревшим мужиком,//И в небе надо мной чернел святого дома крест//(Вздохнул тоскующий по лону старый штырь),//Крепчайший коньяка настой на зрелости и силе,//Уж не кобель бесхвостый, по городу в весеннем раже//Носящийся за каждой течной сукой,//А опаленный летним солнцем бык, в расцвете сил//Неспешно восходящий в бесконечность счастья//К медлительно пасущимся стадам; и я сказал://О, время не спешит, когда кровь охладелая бежит по жилам,//И я ложусь, и прячется в постели//Моя душа – невидная, как черное на черном. ////

Когда мужчиной был я ровно вполовину, //И открываться стал мне смысл угроз с амвона//(Вздохнул тоскующий по страсти старый штырь),//Не с задранным хвостом телок, не мартовский //Котяра и не в траве молочной бык – могучий, как пекан, //А черный криворогий меринос с душой,//Явившейся на свет из затхлой мышьей дырки, ибо//В конце концов, пришла пора хромать ей, колченогой. //Я дал своей душе взглянуть сквозь бельма глаз//На хрящ и кожуру моей беспутной жизни,//И я послал ее в чернеющее небо //Искать моей жены живительную душу.////

Теперь я больше не мужик, совсем, совсем,//И черное маячит воздаянье мне за все беспутство жизни//(Вздохнул по незнакомой ласке старый штырь),//Исчахший и не нужный никому лежу я в комнате, где голуби //Воркуют, и слушаю чудесное колоколов «динь-дон» – //О ты, моя душа, ты обрела воскресную жену, //Она сошла с чернеющих небес и ангелов произвела из чрева!//И обвивают гарпии меня – ее неумолимых чресел порожденье!//Я слышу целомудрия молитву и благочестия напев!//Невинность умаляет горечь мне последнего дыханья,//А крылья скромности своим пером скрывают бедер стыд!//И эти совершенства нестерпимы, когда приходит смерти час!////

Москва, Август 2017 – апрель 2018, Созополь – июнь 2021//[/poem]

Читатель: Эти усилия «того стоили»:

  • Перевод приобрел размах, глубину и звучание. На мой взгляд, наиболее полно удовлетворяющие оригиналу
  • И в то же время он, что называется, зажил своей (твоей?) собственной жизнью, что для меня означает качество высшей пробы
  • Тебе удалось нюансно перевести рефрен каждой из строф, в котором заключается их основной смысл
  • Название (тоже один из труднейших элементов текста) теперь безупречно (этот «мунковский» крик уж точно не Элегия, но и не безвольная Жалоба ибо Lament глубже)
  • И, наконец, практически везде (см. буквально несколько ритмических придирок ниже) тобою выдержан твой собственный уникальный (но базирующийся на оригинале) внутристрофный и межстрофный ритм.
  • Поздравляю!

     

    [poem]СТЕНАНИЯ////

    Когда я был пустоголовым пацаном,//И черный церкви шпиль клонился надо мной//(Вздохнул тоскующий по бабам старый штырь),//Я робко крался по крыжовенным лесам,//И грубый крик совы казался теньканьем синицы,//Я с замираньем и стыдом глядел, как здоровенные девахи//Сжимали то, что у осла столь впечатляюще свисает,//И темными воскресными ночами, взлетая на качелях//Бесформенных влечений ко всему, во что впивался грешный глаз,//Я мог любить луну, и каждый лист кустов, //Черневших в темноте, изнемогал //В надежде стать женой на этой тайной свадьбе той.////

    Когда я был порывистым юнцом,//И черный страсти жук безжалостно точил мне душу//(Вздохнул тоскующий по шлюхам старый штырь),//Уже не мальчуган, томимый лунным светом,//А охмелевший, как из чрева вылезший теленок,//Я куролесил ночи напролет, //И бабки повивальные росли в полуночных канавах,//И в каждом доме простыня мне обжигала тело с воплем: Быстро!-//И всякий раз, как я тонул в грудей высоком мелководье, //Везде, где в бешенстве любовном я в клевер зарывался с головой,//В любой ночи, скрывавшей в темноте мои проделки,//Я оставлял дрожащией тени отпечаток.////

    Когда я был заматеревшим мужиком,//И в небе надо мной чернел святого дома крест//(Вздохнул тоскующий по лону старый штырь),//Крепчайший коньяка настой на зрелости и силе,//Уж не кобель бесхвостый, по городу в весеннем раже//Носящийся за каждой течной сукой,//А опаленный летним солнцем бык, в расцвете сил//Неспешно восходящий в бесконечность счастья//К медлительно пасущимся стадам; и я сказал://О, время не спешит, коль когда кровь охладел хладнАя бежит по старым жилам в старых жилах,//И я ложусь, и прячется в постели//Моя душа – невидная, как черное в черне на черном. ////

    Когда мужчиной был я ровно вполовину, //И открываться стал мне смысл угроз с амвона//(Вздохнул тоскующий по страсти старый штырь),//Не с задранным хвостом телок, не мартовский //Котяра и не в траве молочной бык – могучий, как пекан, //А черный криворогий меринос с душой,//Явившейся на свет из затхлой мышьей дырки, ибо//В конце концов, пришла пора хромать ей, колченогой. //Я дал своей душе взглянуть сквозь бельма глаз//На хрящ и кожуру моей беспутной жизни,//И я послал ее в чернеющее небо //Искать моей жены живительную душу – тень моей жены.////

    Теперь я больше не мужик, совсем, совсем,//И черное маячит воздаянье мне за все беспутство жизни//(Вздохнул по незнакомой ласке старый штырь),//Исчахший и не нужный никому лежу я в комнате, где голуби //Воркуют, и слушаю чудесное колоколов «динь-дон» – //О ты, моя душа, ты обрела воскресную жену, //Она сошла с чернеющих небес и ангелов произвела из чрева!//И обвивают гарпии меня – ее неумолимых чресел порожденье!//Я слышу целомудрия молитву и благочестия напев!//Невинность умаляет горечь мне последнего дыханья,//А крылья скромности своим пером скрывают бедер стыд!//И эти совершенства нестерпимы, когда приходит в смерти час!//[/poem]