Автор: Еще несколько«мыслей вдогонку» к твоим последним комментариям.

Во-первых, первый сонет вроде бы у Шекспира адресован мужчине, а у тебя женщине.

Непонятно, из чего ты делаешь этот вывод. Только из того, что авторство сонетов, реальное и декларируемое в самих сонетах, мужского рода? Но это только допущение (поскольку в английском языке нет существительных мужского и женского рода, кроме собственно мужчины и женщины), которое я решил «переиначить» так же, как и стихотворную шекспировскую форму.

Во-вторых, зачину «Мы красоте себя желали б воссоздать» слово «себя» придает ненужную двусмысленность, т. к. оно вполне может относиться к «мы».

Эта строка (в моем прочтении Шекспира) означает то, что мы хотели бы, чтобы красота воссоздавала себя вновь и вновь. В переводе на современный английский эта шекспировская строка будет звучать так: We want all beautiful creatures to reproduce themselves, — мы хотели бы, чтобы все прекрасные создания воспроизводили себя. Не вижу здесь никакой двусмысленности; наоборот, почти буквальное прочтение оригинала.

В-третьих, что значит сделать «красоту свою мирскою»? А какой иной она могла бы быть?

Совершенно верно. Красота могла бы быть другой, но ты (и здесь я привожу опять шекспировскую строфу, адаптированную к современному английскому языку) — But you, concerned only with your own beautiful eyes, feed the bright light of life with self-regarding fuel, making beauty shallow by your preoccupation with your looks, — что означает в буквальном переводе: Но ты, озабоченная только своими прекрасными глазами и занятая только тем, как ты выглядишь, топишь яркий светильник топливом себялюбия, делая красоту поверхностной (неглубокой). Это у меня ассоциировалось с «мирской красотой» (по аналогии с «мирской суетой»), т. е. в прямом смысле чем-то мелким, суетливым.

В-четвертых, щедростью невозможно прослыть, но можно прославиться. А прослыть можно щедрою (ну, это легко поправимо).

И я это легко поправил.

В-пятых, Шекспир адресует свой сонет некоему красавцу (ты — красавице). Поэтому совершенно опрокидывающе звучит обращение: «Так сжалься над землей, бездонная утроба». Это подошло бы скорее какому-то инфернальному персонажу.

А вот у Шекспира (в переводе на современный английский язык) эта строка звучит так: Take pity on the world or else be the glutton, — что в переводе на русский язык обжора, ненасытный человек, прожорливое животное и т. д. В переводе Финкеля это — грабитель, Гербеля — пожирай, Фрадкина — пожрет, Бадыгова и Ситницкого — обжора, Велигжанина — сожрут, Лейви — жрут. Так что, как и в предыдущем случае, перевод практически как калька с оригинала. А вот почему такой нежный сонет Шекспир заканчивает «инфернальным персонажем» (который буквально возникает в последних двух строках), вопрос интересный и требует дополнительного анализа.

Читатель: И все же…Мужчина или женщина? Я могу сослаться на крупного знатока творчества Шекспира: А. Аникста

С первых же стихотворений, составляющих шекспировский цикл, читатель сразу сталкивается с этой особенностью поэзии Шекспира. Их тема проста: поэт уговаривает друга жениться, чтобы его красота не исчезла из мира и перешла к его потомству. Стоит вчитаться в первые семнадцать сонетов и убедиться, как разнообразно воплощается Шекспиром эта мысль. В сонете 1 красота друга уподоблена богатому урожаю, а его нежелание жениться сравнено с голодом среди изобилия. В сонете 2 поэт напоминает другу о старости, уподобляя ее зиме. В сонете 3 новый образ — крестьянин, который не возделывает свое поле. В сонете 4 друг уподоблен человеку, не желающему тратить полученное им наследство. В сонете 8 музыкальная гармония сравнивается с дружной семьей. В сонете 9 говорится о том, что, если друг умрет, не оставив потомства, весь мир будет плакать о нем, как скорбная вдова. В сонете 10 друг сравнивается с человеком, чья злоба обращается против него самого и он разрушает кров, который ему следовало бы укреплять...

В споре с поэтом (переводчиком) об образах победить трудно, если вообще возможно — да и цели такой нет вовсе. В конце концов, образ — это неотъемлемая часть личности поэта (переводчика). Я со своей читательской колокольни могу только отметить те образы, которые на мое восприятие плохо ложатся. Но что касается слова мирской, то здесь все-таки мне видится смысловая неточность. Мирская суета — это вовсе не мелкая суета, а любая озабоченность «мирским» (земным) в противовес сосредоточенности на «духовном». От мира уходят в монахи. А оттого, что шекспировский Нарцисс (бог с ним, с полом) женится и детишек наделает, красота его свою мирскую природу изменить не сможет.

Кроме того, glutton, если верить словарям, еще и жадный, что гораздо лучше встраивается в мое восприятие сонета: Сжалься над миром и не будь скрягой, что тащит с собой в могилу сокровища, которые должны принадлежать миру. Или — в моей попытке стихотворного перевода:

Так сжалься над людьми, не стань скупцом безбожным,//Не утащи в могилу блеск, что миру ты оставить должен.//

Автор: Вполне с тобой согласен. И двустишие твое очень даже неплохо, но… есть две придирки:         

1. Рифма должен — безбожным весьма сомнительна (даже если в примеры призвать Бродского), поскольку в ней нет ни одного целиком рифмующегося СЛОГА или лингафонного слогосочетания (т. е. слогосочетания, рифмующегося на слух).

2. Размер этого двустишия не выдержан. Если ты посмотришь на эти две самые главные строки в сонетах, они, как выстрел, короткие и хлесткие.

Пример: в последнем (по времени) переведенном мной двадцать четвертом сонете у Шекспира:

Yet eyes this cunning want to grace their art;//They draw but what they see, know not the heart//

При переводе на современный английский язык это очень «сконденсированное» в поэтическом плане двустишие (в стремлении объяснить Шекспира) оказалось буквально «размазанным» по бумаге (28 слов против 19):

Yet my eyes lack a certain skill that would grace the others they already have: //They can only draw what they see; they don’t see into your heart.//

Поддавшись этому переводу (а не оригиналу), я перевел сначала это двустишие так:

Но лишены глаза те мастерства, чтоб вглубь тебя вглядеться//Они рисуют то, что видят, а не то, что в сердце.//

Но при дальнейшем размышлении и прокатывании перевода, что называется, «под языком», получилось так:

И все ж глазам не в силах вглубь вглядеться —//Их кисть в твое не проникает сердце.//

Сравни объективно эти две попытки — какая из них лучше?

Читатель: Увы, увы, рифмованные переводы мне плохо даются. Буду тренироваться.

А твои завершающие 2 строки в 24-м сонете, конечно, лучше во втором варианте. Да что там лучше, просто отличные!

Автор: А теперь опять отдадимся Шекспиру…