Все записи
21:15  /  14.02.21

255просмотров

Смерть и воскресение Бога: жизнь в постсекулярном мире (беседа с Михаилом Эпштейном)

+T -
Поделиться:

В истории человечества двадцатый век ассоциируется прежде всего со «смертью Бога», предвосхищенной в трудах немецкого философа Фридриха Ницше (1844–1900). Эта богооставленность привела к кризису традиционных верований и нашла свое выражение в мировых войнах, тоталитарных идеологиях, концентрационных лагерях и массовых убийствах. В центре политических маневров и культурных дебатов того периода стоял Советский Союз – уникальная атеистическая империя, провозгласившая ненужность и вредоносность веры как таковой. Казалось, что организованная религия, действительно, изжила себя и вскоре исчезнет. Однако с мировой сцены сошел сам коммунистический блок, на руинах которого человечество стало свидетелем «воскресения Бога» или возрождения религиозного сознания.

В этой прогрaмме русско-американский философ и культуролог Михаил Эпштейн обсуждает наше постсекулярное время и рассказывает о своей концепции «бедной веры» (по-английски, minimal religion) как одном из путей перехода от новейшего атеизма к постатеистической духовности. Профессор Эпштейн развивает свою идею «минимальной религии» в книгах «Религия после атеизма: новые возможности для богословия» (АСТ-пресс, 2013); и «Феникс философии: русская мысль в позднесоветский период (1953-1991)» (Bloomsbury, 2019).

Михаил Сергеев (далее – МС): Михаил, вы посвятили несколько своих книг разработке темы «Религии после атеизма» или нашему «пост-секулярному» обществу и «пост-атеистической» духовности. Например, «Вера и образ. Религиозное бессознательное в русской культуре 20-го века» (1994) или «Новое сектантство» (1993, переиздана в 2005 г.), которая является по существу суммой теологии постатеистического сознания (в переводе на английский эта книга получила название Cries in the New Wilderness, 2002). В самой недавней своей книге, посвященной этой проблематике, «Религия после атеизма. Новые возможности теологии» (2013), Вы пишите: «…очевидно, что секуляризм и атеизм в той форме, в какой они утвердились в XIX и особенно в XX в., исчерпали свой интеллектуальный и экзистенциальный потенциал и что религия становится более активным, наступательным элементом социокультурной ситуации, чем антирелигиозная идеология».[1] В то же время Вы полагаете, что характерный для двадцать первого века «пост-атеизм» – «это не просто время «после атеизма», это мировоззрение, которое вбирает в себя и творчески перерабатывает атеизм, это, выражаясь по-гегелевски, «отрицание отрицания», которое ведет к синтезу, не сводимому ни к тезису (традиционная религия), ни к антитезису (атеизм)».[2] В качестве собственной альтернативы традиции и атеизма Вы предлагаете «минимальную религию». Объясните, пожалуйста подробнее, какое содержание Вы вкладываете в это понятие?

Михаил Эпштейн (далее – МЭ): Бедная вера возникла как ощущение, переросшее затем в некую концепцию, которая зародилась в конце семидесятых – начале восьмидесятых годов, когда всем мыслящим и чувствующим людям в позднем Советском Союзе, стало очевидно, что оптимизм, с которым эта историческая формация входила в жизнь, совершенно исчерпан. И в то же время нет прямого возврата к прошлому. Потому что предреволюционные вероисповедания были отсечены от нас примерно тремя поколениями: не только в моей, но и в подавляющем большинстве семей. Традиции эти, будь то православные или иудаистские, не сохранились. И голос Бога настигал нас посреди пустыни, совершенно так же, как в известных словах пророка о гласе вопиющего в пустыне. Услышать голос Господа в пустыне имеет здесь еще и тот смысл, что, как дальше сказано, все горы снизятся, а низины поднимутся. То есть образуется некое пустое пространство для того, чтобы проложить прямые пути Господу. И вот эти прямые пути по пустыне, то есть без гор, без водоразделов, и образуют для меня понятие бедной веры, Бедной, то есть рожденной в пустыне, зато во всю ширину духовного пространства, без традиционных межей и разделения вероисповеданий. Обычно ведь в культурах, где религиозные традиции сохраняются и в школе, и в семье, и в обществе, люди приходили к Богу через Церковь, через общину. А мы, наоборот, приходили в Церковь через Бога, через прямое общение с Господом.

Само выражение «бедная вера» пришло ко мне по аналогии с бедным театром Ежи Гротовского, очень популярного польского режиссера того времени. В его театре не было ничего, даже, собственно, сцены. Была только обнаженная игра актеров. Вот это «бедное» действо – без костюмов, масок и лицедейства – эта бедность театра и показалась мне сродни бедности той веры, о которой я говорю, веры без вероисповеданий, предполагающей прямое отношение верующего к предмету или субъекту веры.

Надо сказать, что само сочетание «бедная вера» – это в определенном смысле масло масляное. Бог ведь в русской этимологии – это богатый, а бедный как бы приносит все, что он имеет, Богу. В этом и выражается вера. И уже в шестидесятые годы прошлого столетия стало очевидно возрождение этого умонастроения в обществе. Когда, скажем, Окуджава в своей «Молитве Франсуа Вийона» просит у Господа: «Дай передышку щедрому хоть до исхода дня. Каину дай раскаяние и не забудь про меня». Это же было обращение к Богу вне вероисповеданий. И, как ни странно, из последнего интервью Окуджавы, взятого у него за неделю до смерти, выяснилось, что он был атеистом всю свою жизнь.[3] А между тем эти его песни – «Надежды маленький оркестрик» и другие – воспринимались почти как религиозное откровение. Они и были религиозным откровением, только откровением поверх всех религиозных барьеров.

А разговор Венечки Ерофеева с Богом в его повести «Москва – Петушки»? Это ведь тоже проявление бедной веры, которая взывает к Господу из замусоренного вагона советской электрички. Если определять бедную веру как веру вне вероисповеданий и традиций, то можно легко найти примеры такой транс-конфессиональной веры в русской культуре в разные периоды и в самых разнообразных формах. Взять Льва Толстого с его транснациональной верой, которая не приемлет ни храмов ни догматов, а состоит из прямого отношения человека к Богу и ближнему по заповедям любви. Эта же тема своеобразно преломлялась у Даниила Андреева в его «Розе мира» и проекте универсальной религии – в данном случае «сверхбогатой» веры – пытающейся объединить и примирить все традиционные вероисповедания. Интересен в этом отношении и интеллектуальный путь Григория Померанца, который проходил через разные религиозные увлечения, изучал и восточные, и западные духовные традиции, ни к одной из них не присоединяясь. В моем понимании такого рода духовный опыт тоже связан с тем, что я именую бедной верой.

МС: Когда я спрашиваю моих студентов об их отношении к вере и религии, то они часто отвечают мне, что считают себя духовными, но не религиозными. Эта формула – «spiritual but not religious» – стала очень популярной в молодежной среде. Какое у Вас к этой формуле отношение и считаете ли Вы, что «минимальная религия», как Вы ее описываете, если и не тождественна, то, по крайней мере, очень к ней близка?

МЭ: Прежде всего обращусь к статистике, поскольку это весьма существенно для определения бедной веры. В ответе на первый вопрос я очертил ее лирически, но существуют еще и статистические данные. И они перекинут мостик ко второму Вашему вопросу.

А статистика такова, что самое тщательное и обширное исследование верований в России произошло в декабре 2012 года. Социологическая служба "Среда" провела его среди шестидесяти тысяч населения. Это невероятно много, потому что обычно около тысячи человек бывает задействовано в таких опросах.

И выяснилось, что первое место среди всех конфессий занимает, конечно, православие – сорок один процент верующих. Но не семьдесят или восемьдесят, а всего лишь сорок один. Раньше социологи задавали весьма общий вопрос: «Православный ли вы?» И многие отвечали на него утвердительно, имея в виду более этническую, нежели религиозную принадлежность. Православие в данном случае выступало как этнический термин.

А в данном опросе вопрос был другой: «Принадлежите ли вы к Русской православной церкви?» И респондентов, отвечающих утвердительно, стало гораздо меньше. А на второе место – двадцать пять процентов – выдвинулась такая самоидентификация: люди, верующие в Бога, но не принадлежащее никакой конфессии. Каждый четвертый человек в России. А дальше идут уже атеисты, которые составляют тринадцать процентов населения, и мусульмане, набравшие шесть процентов. Буддисты, католики, и все остальные получили меньше одного процента.

Так вот, четверть населения сегодняшней России – это «бедные верующие»! И не было никакой попытки создать для них теологию, дать им собственный голос. Когда в начале восьмидесятых годов – в 1982-м – я написал свои тезисы бедной веры, это казалось воплем в пустыне. Но оказалось, что это вовсе не пустыня, а в ней обитает огромное количество людей.

МС: То же самое происходит в Америке и других западных странах.

МЭ: Совершенно верно. По данным 2012-го года, внеконфессиональное население мира составляет миллиард сто миллионов, то есть шестнадцать процентов мирового населения. Особенно их много, конечно, в Китае – пятьдесят два процента населения, а в США – двадцать процентов населения, или сорок шесть миллионов. И вот среди этих религиозно неаффилиированных, внеконфессиональных несколько процентов атеистов и  агностиков, а подавляющее большинство — верующие, но вне вероисповеданий.

По-английски их называют “religious nones” или «религиозно никакие». Так вот, цифры такие, что в Соединенных Штатах семьдесят процентов «никаких» утверждают, что верят в Бога. Из них десять миллионов молятся ежедневно. Подают пример доброй и вместе с тем бедной веры тем, кто принадлежит к определенным конфессиям. Так что, минимальная религия – это феномен космополитический, всемирный, глобальный и статистически очень значимый.

Почему я вспомнил об этой статистике, прежде чем ответить на Ваш следующий вопрос? Потому что такие опросы тоже проводятся:  что такое «духовный» и что такое «религиозный», и как они сочетаются? Сначала я отвечу по сути, а потом уже приведу соответствующую статистику.

Духовность – это прекрасное понятие. Можно сказать, что русская «духовность» и английское «spirituality» — понятия более-менее эквивалентные. Но не будем забывать, что и в позднее советское время духовность всячески поощрялось. Она противопоставлялась потребительству, меркантильности, утилитарности и прочим буржуазным ценностям. А вот мы – духовные. И до сих пор это звучит…

МС: В Советском Союзе это называлось моральным кодексом строителя коммунизма…

МЭ: Да, но коммунизма уже давно нет. А сегодня, тридцать лет спустя, в глубоко пост-советской России все равно говорят, что мы очень духовные, а Запад – такой-сякой, дескать, он бездуховный.

Дело в том, что духовность – понятие очень амбивалентное.  Она может относиться к чему-то возвышенному, художественному. Ходить в театр, не концерты, читать классику – это все проявления духовности. Но при этом такая духовность не имеет никакого отношения к религиозной духовности, т. е. собственно к вере. Поэтому когда крупнейший канадский философ Чарльз Тэйлор (род. 1931), автор популярной книги «Секулярный век», ссылаясь на концепцию бедной веры, поясняет, что она близка к понятию духовности, то в этом плане я бы с ним не вполне согласился. Потому что, если говорить о духовности как таковой, то упраздняется разница между секулярным и постсекулярным. Я бы сказал, что понятие духовности не заменяет понятие веры. Бедная вера или “minimal religion”, как я перевел для удобства понимания на английский, - это все-таки religion, минимальная, но религия. И в качестве религиозной духовности, она, конечно, отличается от светской, художественной или какой бы то ни было другой духовности. Но в качестве минимальной религии, она отличается, конечно, от традиционных религий. И эта лиминальность, пороговость отличает ее и от секулярности и от конфессиональности. Она не секулярна и не конфессиональна.

Так вот, возвращаясь к опросам. Я не могу сейчас каждую цифру процитировать, точно, но, согласно статистике, в США есть люди духовные, но не религиозные – около 25 процентов. А есть часть население, наоборот, религиозная, но не духовная. Их немного, десять процентов, и это значит, что они соблюдают обряды, ходят в церковь, но духовные искания им чужды. Так верили их предки. Большинство людей в Соединенных Штатах, разумеется, считают себя и религиозными, и духовными (окло 55%). Так что эти понятия могут сочетаться или не сочетаться, но различие между ними безусловно нужно проводить.

МС: Михаил,Вы рассказывали мне, что однажды, путешествуя по Германии, заехали в город Виттенберг и на входной двери церкви, к которой в шестнадцатом веке Мартин Лютер прибил свои знаменитые тезисы, заложившие основы Протестантизма, Вы вывесили свои альтернативные девяносто пять тезисов минимальной религии. Это, конечно же, глубоко символический жест и замечательная концептуальная акция. Но, позвольте спросить, девяносто пять основоположений – не слишком ли много для «минимальной» религии? И в чем конкретно они заключаются?

Продолжение беседы смотрите на моем канале в Ютюбе.

___________________________________________________

[1] Михаил Эпштейн, “Религия после атеизма. Новые возможности теологии», М., «АСТ-Пресс», 2013, с. 11.

[2] Там же, с. 10.

[3] Булат Окуджава принял Христианство за день до смерти по настоянию своей супруги.