22

 

Я просыпаюсь в чужой кровати. Похмелье звенит в голове. Наощупь ищу телефон, 19:45, через час нужно быть на работе. Чертыхаясь, собираю вещи. Одеваясь на ходу, вызываю такси. Тушь потекла, под глазами синяки. Решаю накраситься в машине. 

Вечер, бар, работа. Вокруг пьяные, уставшие лица. Они могут купить себе выпить, но это не делает их жизнь легче — и я это вижу. 

Но я-то не лучше — испуганный ребенок, исполнительна и молчалива. Храбрюсь, но никогда по-настоящему не верила в себя. От страха могу дерзить гостям — кинуть пару острых комментариев или высмеять. Набираюсь смелости, незаметно подливая себе виски в колу. Становлюсь «своим парнем», работаю наравне с другими — и плевать, что я единственная девушка-бармен. 

 Возвращаюсь за стойку бара, вызывающе поднимаю подбородок. Какое-то время игнорирую особенно назойливые просьбы подойти и принять заказ. Мне плевать, на них на всех. Я скоро отсюда уеду. 

Вечерами я пишу сумбурные дневники. Сейчас мне плевать на тексты. Я вижу себя художником и все свободное время провожу с карандашами и бумагой. 

24

Хмурый и неприветливый новый город, в котором знаю лишь две дороги — до работы и от вокзала до дома. Собрав волю в кучку, сбежала сюда.

Я показываю себя разным людям за деньги. В некотором смысле это даже искусство. На мне много чернильных картин — я как разрисованный граффити храм в Афинах. Ярко. Неэтично. Заманчиво.  

Показываю себя разными гранями, танцую в неоновом свете. Локоть, колено, лопатки. Светящиеся краской узоры. Как музейный экспонат — трогать нельзя, лишь смотреть. Мне нужны эти хрустящие купюры.  

«Просто улыбайся и представь, что презентуешь не себя, а рабочий отчет» — думаю я. Ничего сложного, но и ничего простого. Чужие взгляды выжигают на мне узоры каленым железом. Чувствую, как где-то глубоко внутри кровоточу. Но я прекрасно плету нарратив, когда мне нужно в чем-то себя убедить. «Сейчас нельзя иначе» — решаю я. «Сейчас это необходимо» — говорю себе. 

Выбираю откусить от себя кусок, прикрыть ампутированное самолюбие полотенцем. Выбираю сделать вид, что боли нет. «Тебекажетсякажетсякажется» — как мантра, звучит это послание в моей голове. 

Я внутренне омертвела, не разговариваю даже сама с собой. Вынула себя из жизни, обезболиваю свое состояние, как могу. Все это похоже на затянувшуюся анестезию. Во мне нет ничего,  кроме тихой ярости. И я не могу писать, вообще. Любой мой текст похож на вопль. 

27

Я перестала быть танцующим храмом. Теперь работаю в рекламном агентстве, выдиктовываю буквы в смыслы. Эти тексты похожи на белиберду, но мне за них платят. Особо не вдумываюсь, о чем пишу. Стук клавиш и возможность почти не думать успокаивает. Когда пишу, никто на меня не смотрит. А после танцев в неоновом свете мне только этого и надо. 

 Снова веду дневники. В них есть искры света, но их быстро тушат волны самокритики. В целом мне все равно. Я просто пишу — мне нравится, как буквы проступают на поверхности листа. Что-то делаю. Это похоже на медитацию или игру. Думаю: «это лучше, чем смотреть в стену». 

Звонишь ты, сбрасываю трубку. Вчера мы поссорились, в очередной раз. Ты сделал мне больно, я не смогла скрыть реакцию. Не знаю, почему это происходит. Ты ранишь меня, но я спускаю все на тормозах. Наверное, мне страшно остаться одной. 

 Въезжаем в новую квартиру, ничего не меняется. Не ухожу от тебя даже когда начинаю плакать от того, что между нами происходит. Чувствую себя совсем как тогда, когда меня разглядывали за деньги. Приходит это ужасающая знакомая опустошенность. 

Ломаем, доламываем друг друга. Перестаем здороваться по утрам. В квартире появляется какая-то выхолощенная больничная атмосфера.  Я здесь только сплю и ем. Отгораживаюсь от тебя в своей комнате. И пишу. 

 Но это только по работе. Текстам про меня внутри места нет. После рекламного агентства питаю отвращение к рекламе. Но теперь играю в другое — убаюкиваю себя смысловыми конструкциями и темами финансов, банков и аналитики. Сухие, выверенные формулировки. Точность фактов. Тексты, отмеренные линейкой, 5 000 знаков, несколько иллюстраций. Никакой фантазии, точные выстрелы-фразы. Я тренируюсь в искусстве стрельбы. И пишу. Я хоть что-то пишу. 

Очередным утром я просыпаюсь. Мне снился сон: я дельфин, которого вынесло на берег. Вода отступила и я лежу на песке. Море блестит, отражаясь в моем атласном брюхе. Пляж абсолютно пуст. И это прекрасно. 

Открываю глаза. Смотрю в молочно-белую стену. И знаю, что делать. Говорю тебе «хватит». Собираю вещи. Ищу новое жилье.

28

У меня есть только матрас, стол и стул. Чемодан, точно подобранное количество вещей. У меня нет кота или мужчины. 

Я пишу. Мои тексты берут банки, музыкальные и лайфстайл-издания. В конце этого месяца лечу в Стамбул, чтобы написать статью про еду. Пишу и про душевное — выгорание, феминизм, одиночество. Эти тексты коммерческие, но в них уже есть я. Больше не прячу свои мысли.

Достаю запыленный дневник из чемодана. Открываю вначале. Листаю. Вижу эту почти сломленную девушку, цветастый храм с невыразимой драмой внутри. Я все помню. 

 Теперь я много времени провожу одна, но больше этого не боюсь. Не ищу знакомств — на новых людей натыкаюсь. Позволяю мужчинам открывать передо мной двери, приглашать меня в новые места. Ем предложенную ими еду, вхожу в выбранные ими здания. Легко обнажаюсь снаружи, все еще с трудом — внутри. Но смеюсь. Зато теперь я смеюсь. И пишу.