(из книги "Дикие слова. Сборник неполиткорректных рассказов")

К сорока годам Петру все надоело, хотя жил он в полное свое удовольствие. Была жена Катя, а детей не было, и не было связанных с ними проблем. Ему давно осточертел телевизор, расхотелось читать, пропал интерес к путешествиям («чего я там не видел?») и, наконец, к еде. Будучи корпулентного телосложения, Петр заметил в этом определенные плюсы. Впрочем, совсем не есть оказалось скучно. Что ни говори, а завтраки, обеды и ужины расцвечивают жизнь. Но радоваться жизни ему надоело тоже.

«Странно, — думал он, — бежит женщина с огромными пакетами, и ей не скучно. Идет празднично одетая пара — гуляют, а может, в театр собрались: слушать жирных примадонн и примадонов, эстеты! В кино — смешно! В музей, ради господа!» Он уже ходил в Третьяковку год назад. Работа наскучила, но без денег еще скучнее, вот в чем загвоздка.

Чем обычно жив человек? Простыми человеческими радостями, а его не вставляют простые, и радоваться им он не умеет. А ведь хотел, и даже пытался найти источник веселья, потому что везде искал первичное.

Петр прочитал, что за эмоции у человека отвечают нейромедиаторы.Те, в свою очередь, зависят от гормонов, а гормонами управляет ДНК. За удовольствие, оказалось, отвечает дофамин, в полном соответствии с ДНК человека. Причем, короткие ДНК дарят радости на все вкусы, по поводу и без повода: чашка кофе, круассан, стейк, хорошая погода и даже противный дождь веселит, а если ДНК длинная, да еще и перекрученная, то мало чего дождешься. Только события из ряда вон выходящие способны порадовать хозяина:на уровне открытия Америки или теории относительности, геростратова пожара или акта уникального зла. Поэтому все самые великие и самые гнусные люди носят в себя длинную хромосому. Петр понял, что и он — тоже.

Но так как плохим он не увлекался и ничего великого не совершил, оказался Петя вовсе без веселья. Совсем без радости жить невозможно, поэтому одно время он серьезно задумывался о клубах самоубийц. Уж очень заманчиво звучало откровение мистера Мальтуса из одноименного рассказа Стивенсона:«А я вам скажу, что любовь отнюдь не самая сильная из страстей. Страх — вот сильнейшая страсть человека. Играйте страхом, если вы хотите испытать острейшее наслаждение в жизни».

Петр хотел, но игра со смертью казалась ему слишком токсичной, и он не доверял отечественным организациям. Пристукнуть пристукнут, но без всякого наслаждения.

Впрочем, положа руку на сердце, радость в его жизни еще случалась. Упоительная алкогольная радость, идущая от запотевшей рюмки водки с пивком на прицепе. Граппу, массандровский портвейн и португальский руби, херес, кальвадос, текилу с лимоном и солью он перепробовал, но самое приятное опьянение наступало от «Джека Дэниэлса», ароматного и крепкого бурбона, нежного кентуккийского виски.

Пятница!

Уже с полудня он посматривал на часы, каждый раз удивляясь неторопливому течению времени. Внутри разгорался жгучий огонек нирваны, помогая продержаться до конца рабочего дня. Петр растягивал дорогу в ресторан, неспешно смакуя баночку пива. Не дома, а именно в ресторане, где в полумраке, как новогодняя елка, светилась стойка бара, уютно заставленная бутылочными украшениями, возвращался интерес к жизни и легкость бытия.

Петя знал цену этому недолгому и нелегкому счастью. В субботу, конечно, он выпьет еще, но это не радость, это лечение, и что уж говорить про воскресенье, день печали и скорби пред убойным понедельником! Случались периоды и продолжительней выходных.

Он понимал, за что страдает, и даже придумал «теорию героического запоя»: «Запой — зло, но он служит лекарством для сильных, волевых и крепких духом людей».

Широко распространена ошибка считать запойного человека алкашом. У алкашей вся жизнь — запой, поэтому запоями они страдать физически не могут. Голова у них по утрам не болит, похмельный синдром не мучает, стакан портвейна, как кружка парного молока, обеспечивает гладкость жизни до самого вечера. Жизненные проблемы настоящего алкаша уже в прошлом: как у матерого уркагана, у него нет семьи, «закон не позволяет». Кошмары алкаша быстротечны и поверхностны, организм со временем привязывается к своему хозяину и перестает ему мстить. Жизнь коротка, но беспечна, как у элоев.

А для настоящих людей запой — совсем другое. Мы (настоящие люди) — герои! Постоянно болеем, но боремся, побеждаем себя еженедельно, или даже ежедневно, за цвет жизни платим страшную цену, но нам так лучше, так интереснее. Нас мучают кошмары, мы смеемся в их волосатые хари; раскалывается голова — мы только хмурим бровь сурово. Мы едем на работу мертвые, но пашем и воскрешаемся вновь, чтобы умереть.

Мы — осирисы водки, иисусы портвейна. Мы злы, как морлоки, но яростно куем свое нелегкое счастье в подземельях запоев и не приемлем судьбы иной.

Такая жизненная модель просуществовала довольно долго, но обанкротилась компания, в которой Петя работал лет пятнадцать. К несчастью, он оказался одним из крайних, подписавших «неправильный» договор.

Тогда он понял: хоть радости служба не доставляла, зато приносила покой. «Дай счастья мне, а значит, дай покоя». На него навалился небывалый стресс, с паническими атаками, тахикардией, бессонницей. Стало уже не так скучно, но очень, очень плохо. Алкогольный героизм вырождался во что-то совсем иное, похожее на мармеладовскую одиссею, и напрочь пропал аппетит. Он знал за собой такую особенность: страх совершенно убивал тягу к еде, впрочем, как и все тяги на свете.

Уже несколько дней Петр не мог проглотить ни кусочка. Жена очень старалась приготовить повкуснее, но все ее успехи уходили в ведро. Наконец она не выдержала и закричала:

— Нет! Ты будешь есть! Неделю без еды!.. Я вызываю «скорую». Хоть гастроэнтерологов, хоть кого!

— Катись ты! — слабо прошептал Петя, тяжело повернулся к стенке и подумал: с чего это гастроэнтерологи кинутся его кормить. Вот что-нибудь куда-нибудь засунуть — это да, они первые…

— Ты будешь есть, чего бы мне это ни стоило!

Сзади хлопнула дверь. В окно ударил ливень. Он вяло показал вслед жене палец и забылся неспокойной дремой. Видимо, спал он достаточно долго. Гроза успела пройти, в окне блистал отороченный пылью золотой луч, а больше ничего и не изменилось, кроме появления двух людей в зеленом перед кроватью. Это было так удивительно, что Петр спросонья потряс головой и по-идиотски спросил: "Гастроэнтерологи?"

Один из них был невысокий, но крепкий, амбального типа; второй, постарше, удивительно походил на Буркова в «Иронии судьбы». "Когда надо, и гастроэнтерологи", — сообщил он в уверенном бурковском стиле, будто ждал именно такого вопроса.

Парни ничего не предпринимали, но выглядели очень уверенно. В двух огромных баулах угадывалось много медицинского оборудования.

— Вызов поступил от Кати Т. Вы – супруга?

— От нее, – захрустел бумажкой амбал.

— Мы вас слушаем, Катя. Расскажите подробнее, что произошло, ничего не упускайте, ничего не скрывайте. Это важно для него и для вас!

— Что было… Да чтоб работа его провалилась куда поглубже!

Со свойственным ей темпераментом Катя, размахивая руками, зачастила и про еду, и про апатию, и про то, что целыми днями Петр лежит и смотрит в потолок, сам на себя не похож. В заключение попросила что-нибудь вколоть или дать таблетку.

— Все понятно, — переглянулись «пришельцы». — Но таблетками здесь уже не обойтись.

— А что у вас с жизнью? — вдруг спросил «Бурков» у Пети.

— Вообще, он упитанный, — заметил амбал.

— В смысле? Вот жив пока! — не понял вопроса больной.

Врачи снова переглянулись.

— И все-таки, ваше отношение к жизни?

— Да какая тут жизнь! —слабо ответил Петр, силясь догадаться, кто эти люди.

— Значит, жизнь вас не устраивает? — гнул свое старший.

— Какое там «устраивает»!

— И вы даже могли бы с ней расстаться? — с какой-то странной тональностью, вроде бы мельком, спросил «Бурков».

—Не хочу жить… так!

Голос амбала заледенел: "Вызов подтвержден". Он набрал номер на телефоне: "Суицидальные настроения. Да. Больной подтвердил. Да. Будем брать".

— Как это "брать"?! — завопила жена.

— Кого это забирать? — эхом вскрикнул Петр. — За что?

— Очень просто, — охотно и доброжелательно объяснил старший. — Чтобы вы жизнь свою по дури не закончили. Из окна не сиганули, газа не наглотались, в ванне не вскрылись…

— Какое окно? Да я жить хочу! Да я, нахрен, ничего кончать не собираюсь. Я топ-менеджер, правда бывший, у меня нервы, как канаты! Я такие проекты тянул, которых вы и во сне не видели! Да откуда ты этих дебилов взяла? — накинулся он на жену.

— Зря вы так, — проскрипел амбал. — У нас все пишется. Сами оденетесь или вязать будем?

— Кого ты вызывала, куриные мозги? Кто это?!!

Происходила какая-то фантасмагория. Свободный, нормальный человек не может просто встать со своей постели. В его доме, его крепости, под его уютной настольной лампой, сидят два крепких гостя и, посмеиваясь, готовят веревки.

— Я же вызывала неотложку, — забулькала Катя дрожащим голосом, похоже, осознавая тяжесть допущенной ошибки. — Вы не имеете права. Я ничего не говорила про суицид, он очень жизнерадостный… бывает. Тогда от тарелки не оттащить. Все метет.

— Бывает! — уточнил "Бурков". — Вот именно. У нас все записано. Во-первых, пациент пищу не принимает… более недели. Во-вторых, сам сказал, что жить не хочет, и вон лежит, как под наркозом. Короче, собирайтесь.

— Да это беспредел, —– прошептал Петр. — Катя, звони адвокату, пусть звонит прокурору. Мы будем вызывать журналистов…

— Да звоните куда хотите. Но раз приехали, заберем. Полежите до освидетельствования, а потом либо отпустят, либо… Хотите — судитесь, — безразлично закончил старший.

— Звони в ментуру, — сказал Петр жене. — Это насилие.

— Да я и сам сейчас позвоню. — "Бурков" нажал на затертую кнопочку в телефоне. — Бригада скорой помощи. Больной оказывает сопротивление. Пишите адрес…

Наряд полиции появился удивительно быстро и сбивчивую Петину речь о гражданских правах выслушал без интереса.

— Помочь мы можем, — ответственно сказал полицейский. — Но только им. Так что не тяните время и не советуем оказывать сопротивление сотрудникам, лишнюю статью накрутите.

— Да на каком основании, без согласия?

— Статья 29 Закона «О психиатрической помощи»: «Основания для госпитализации в психиатрический стационар в недобровольном порядке», — чуть не хором отозвались санитары.

Петр быстро нашел в телефоне статью.

— Знаете такую? — спросил у полицейских.

— Не знаем и знать не хотим. Но мешать им не будем. Полиции, похоже, здорово надоела перепалка.

— Постойте! — Петр почти орал. — «Основания для госпитализации в психиатрический стационар в недобровольном порядке»: «Лицо, страдающее психическим расстройством, может быть госпитализировано… без его согласия… до постановления судьи, если психическое расстройство является тяжелым и обусловливает: его непосредственную опасность для себя или окружающих; или его беспомощность; или существенный вред его здоровью вследствие ухудшения психического состояния…»

— Сами же прочли:«вред здоровью»! Будет ухудшение — с кого спросят?

— Да, но с чего вы взяли, что я — лицо, страдающее психическим расстройством? Где это написано? Хотите, звоните прямо сейчас в психдиспансер! — Петру показалось, что он переломил ситуацию.

Один из полицейских, поколебавшись, отозвал в коридор «Буркова», пошушукался с ним, вернулся и доверительно сказал:

— Слышь, такая тема, они тебя все равно заберут. Инструкция! Так что лучше езжай: у нас своих вызовов полно, а мы дурью маемся.

— Н-е-ет. Че вы творите? А если это бандиты? Может, я бизнесмен, может, они меня… сейчас… почки опускать будут? Вы их документы проверили, в больницу позвонили?

Но на Петины крики уже никто не обращал внимания. Адвокат по телефону подтвердил, что забирать его права никто не имеет; этим все и закончилось: «Все потом. Через суд».

Петр записал личные данные полицейских «беспредельщиков», оделся, оглядел свою опустевшую кровать и ненавидяще поблагодарил супругу за помощь в борьбе с голодом.

Шок. Безумный шок. Невероятный шок. Петр раскачивается в замызганной медмашине, рядом подпрыгивает скорбный лик жены. «Бурков» на переднем сиденье шутит с водителем, амбала подсадили к Петру (наверное, для усмирения). Петя ехал и не верил, что это происходит с ним.

— А вот скажи мне, Андрей, — обратился он к амбалу максимально дружелюбно. — Вот я — гипертоник и сердечник. На днях из больницы, из реанимации. Меня, может, вообще нельзя транспортировать куда-либо. Может, ты меня сейчас убиваешь. Как бы тебе… это… не словить статью за предумышленное? Вдруг у меня сейчас 220 на 160? Давление вы вроде как мне не мерили? А связать обещали, такие вы, получается, врачи. Как насчет клятвы Гиппократа?

Андрей загрустил, но сдаваться, не собирался:

— Тут в машине все есть. А ты с такой борзотой точно не три дня, а три месяца давление понижать будешь.

И, отвернувшись, хмуро замолк.

Миновав несколько мрачных ворот, они въехали в лечебницу. Потрясающе. Его, несмотря ни на что, привезли в психушку. Ведь привезли все-таки! А впрочем, это теперь нормально. Еще недавно Петру было и кому позвонить, и кого вызвать, а сейчас за спиной только закон. Но законом, похоже, никто не интересуется.

В приемной сидело несколько болящих. Парень с разбитым лицом, густо опутанный веревками; бурчащий дед и пьяная дама.

Петра сразу провели к дежурному врачу, человеку немолодому, с лицом подвижным, хотя и хмурым. Опытный специалист с профессорской бородкой, словно из фильмов 60-х.Тактику Петр обдумал заранее.

— Здравствуйте, —сказал он, пожимая руку доктора, не успевшего увернуться. — Наконец-то мы у настоящего врача. — Петя расплылся в улыбке. — Произошла опасная медицинская ошибка. Я абсолютно нормален.

— Никакой ошибки! — за ним вперся «Бурков». — Все по инструкции. Правда, отмечу, пациент трезв, сопротивление не оказывал, но от всех показаний отказывается.

Врет!

— Да не было никаких показаний! — вклинилась Катя. — Они все перепутали. Перевернули. Я говорила им, что он ест. Но аппетит у него особенный, он всегда так ест: то ест, то не ест…

— Доктор, — Петра осенило, — у вас нет буфета или автомата? Я бы действительно сейчас съел что-нибудь. Хоть вафлю.

В дверь с треском просунулась рожа амбала:

— Доктор, зафиксируйте, он меня дебилом назвал!

— Выйдите все,— раздраженно сказал дежурный врач. — Я еще ничего не решил. Жена пусть останется, а вы идите в 45-й кабинет.

В 45-м кабинете Петра взвесили и попытались выдать пижаму. Пижаму он брезгливо отбросил. На его протест возразили: «Все думают, что не останутся. Но остаются». Петр вернулся к дежурному.

— Ну и что с вами делать? — рассуждал врач. — На вас бумага серьезная составлена. Суицидальные настроения, отказ от пищи, агрессия. Если вы даже случайно теперь под трамвай попадете — сидеть мне придется. Они-то с себя ответственность сняли.

Петю прошиб ледяной пот: все напрасно! Катя кинулась к «профессору»:

— Да не было никаких «настроений»! У них запись есть, послушайте, мы ничего такого не говорили!

Петр выкатил глаза, прохрипел: — Доктор, мне здесь точно не жить. Я только что из реанимации. Вы давление, давление померьте! — под стресс у него всегда повышалось давление.

Врач измерил и аж передернулся:

— Что же вы со мной делаете… Говорите, про суицид ни слова не было? Ну, положим, они вас неправильно поняли. Это бывает, хотя и редко. Вот бумага, пишите заявление, что от госпитализации вы отказываетесь, чувствуете себя хорошо и с жизнью кончать не собираетесь.

Корчась, как от боли, всякий раз, когда Петр допускал помарку или ошибку, врач заставил его три раза переписать текст. Поглядел на неразборчивый почерк, вздохнул еще раз: «Что ж вы со мной делаете …» — и вышел из комнаты.

Петя с Катей сидели, взявшись за руки, боясь поверить в удачу.

Но доктор вернулся быстро.

— Первый раз за все время работы отпускаю. Вы уж меня не подводите, — попросил он и повел их к выходу. Задержался перед второй дверью и заговорил, немного смущенно: — Не в них дело. Вы можете подумать, что сам я за это время сдвинулся… Но осторожнее со словом «смерть». Это не просто слово. Ну, счастья вам.

Была ночь. Они стояли на старой московской улице под моросящим дождем. Терпко пахло листвой, и Пете отчаянно захотелось забыть о беспределе людей в зеленом и равнодушии людей в синем. Он думал о том, что старый врач прав: что бы ни произошло с ним за последнее время, оно не стоит поступка, который нельзя изменить. Что сегодня он многое понял и жизнь его совершенно изменится.

Он тогда еще не знал, насколько.

Целых три недели Петр наслаждался своим новым знанием. Потом произошло обрушение. Он никому не объяснил, даже жене, но, похоже, бог подбросил ему новое испытание. Судебное разбирательство по тем самым подписанным договорам. Петя не понимал, как мог жаловаться на жизнь, когда ему было скучно. Тогда были покой и счастье, тогда был рай на земле.

Он поражался своей недавней безработной депрессии: ну, посидел дома и ладно, с чего голодал-то? По-настоящему психовать он начал только сейчас. Мысль, что кто-то где-то как-то без него пруденциально решает его судьбу, давила, убивала, буквально размазывала по полу. Ведь он же ни в чем не виноват. Иногда начиналось удушье: он не мог вздохнуть, только хрипел несколько минут, пока дыхание с бульканьем не восстанавливалось. Начинал литься пот, как в проливной дождь, как в ду́ше, заливал в уши и за шиворот. Антидепрессанты не действовали, он начинал орать и выть; к своему стыду, звал ушедших, заговаривался и постоянно бубнил: «Не хочу жить, не хочу, не хочу, — только иногда добавляя, — так».

В голове вибрировала мысль: почему, почему это происходит именно со мной? Терзала неисполнимая мечта о машине времени. Каждый раз, засыпая, он возвращался к моменту, когда можно было все изменить: менял, оживал, просыпался и, преданный, умирал снова. Боль не пропадала, она росла и ширилась с каждым днем и каждую ночь захватывала новые части тела.

Когда пытка стала невыносимой, Петр обратился к вере. Целыми днями простаивал перед алтарем. Читал молитвы, учился молиться и думал о судьбе и Боге. Иногда на мгновение ощущал контакт с Господом, и кровь доверчиво устремлялась к сердцу. Напрасно! Иллюзия, всего лишь иллюзия.

В глубине души он понимал тщетность своих попыток. Ведь Петр по-прежнему не верил, а только просил, умолял, пытался разжалобить, получить облегчение и каплю счастья. Но клянчить у Бога бессмысленно, и Петя обратился к водке. Вот отзывчивое средство на все века; сладкий яд небытия, пока есть силы его принимать.

А силы закончились быстрее, чем он думал. Впрочем, он ничего не думал, а просто «принимал», чтобы на час, на день забыться блаженным незнанием. «Счастье в неведении, счастье в неведении», — кружила в голове, чья-то фраза.

Он пару раз пытался остановиться, но не смог, ведь смысла не было. Впереди ждала только боль и нескончаемые муки, как в дантовом аду, и страх — еще много, много тяжелого, липкого, тошнотворного страха.

Через месяц он уже лежал в лежку и пару раз вызывал знакомого нарколога. Но проходило совсем немного времени — и начинал все сначала.

В интернете нашлось много материалов про борьбу с алкоголизмом, вызванным семейными неурядицами, рабочими проблемами, жизненной усталостью… Но ничего — связанного с настоящими страданиями, настоящей болью и настоящим страхом.

Вместе с ним с ума сходила жена. Но сторожить его Катя не могла, потому что работала. Запирала, прятала ключи, но без особого успеха. Петр был человеком способным и сосредоточенным на одной идее, а идея была — напиться. Он научился открывать дверь проволочкой, пинцетом или отверткой, задыхаясь, бежал к ближайшему магазину и прямо на улице винтом вливал в себя чекушку. Возвращался уже неторопливо, наслаждаясь природой, и думал. Во всяком случае, так ему казалось. Пару раз словил в магазине беляка, когда смертельно бледнел, на лбу высыпали круглые капли пота и не мог произнести ни слова. Позор! Но какое дело до позора, когда Петр не хотел жить? Запахло смертью, когда он свалился со стула, а давление упало до 40. И хотя он постоянно кричал, что не хочет жить, перспектива вот так запойно уйти испугала.

Из-за остатков гордости кодироваться он не стал, решив справиться собственными силами. В этом ему на удивление помог корвалол. Доброе, ласковое бабушкино средство, привычный с детства запах. Лекарство дарило толику покоя и небольшой, но верный душевный подъем. С утра он принимал сначала 30 капель, потом колпачок, а вскоре уже опохмелялся половиной пузырька. И пить стал гораздо меньше.

Петя даже умудрялся шутить с женой: «Я скоро буду огурцом… или баклажаном», — хотя во второй исход, конечно, не верил. Казалось, состояние постепенно выправляется. Он даже стал заниматься поиском работы, вяло просматривая вакансии на хэдхантере, но однажды назвал жену Ольгой. Хотя Ольгой звали его первую жену.

Катя так перепугалась, что даже не стала скандалить, а он, смотря на ее потерянное лицо, твердил: «Все будет хорошо, Оленька, все наладится, Ольгуша, не волнуйся, мы выйдем, мы огурцом…»

Пил Петр теперь немного (не больше четвертинки в день), но его стало заносить на поворотах, чего раньше не замечалось. Он раздавил женин трехногий мольберт: та подрабатывала дизайнером. Вечерние прогулки стали грозить опасностями. Его качало, как иву на ветру. «Все будет хорошо, все нормально. Видишь, я почти не пью». — «А почему шатаешься?»

Перепуганная Катя придирчиво изучила инструкцию к «бабушкиным каплям». Вроде с водкой не запрещены, и без водки тоже, но Петра мотало все сильнее, внутри появилась нездоровая сухость. Катю он по-прежнему называл Ольгой, и та уволилась с работы, закрыв алкогольную лазейку.

Теперь Петр лечился почти исключительно корвалолом и ежедневно работал (если час довольно бессмысленного сидения перед компьютером можно назвать работой). Наученная горьким опытом, Катя не вызывала психиатрическую помощь, решив обратиться к психиатру, психологу, наркологу, как только Петр выйдет из кризиса. К какому специалисту лучше, она еще не знала. Новое имя ее совершенно не радовало, а ночные блуждания мужа пугали до колик.

Часа в два ночи Петр сомнамбулически поднимался с постели и, раскачиваясь, как оживший мертвец, шел дозором по квартире. Постояв перед дверью жены (супруги спали раздельно), он все же заходил и, склонившись над постелью, долго, долго смотрел ей в лицо (не дай бог проснуться). Потом стал ползать тем же маршрутом, головой открывая двери, и стонать. Наутро совершенно ничего не помнил, но часто делился безумными кошмарами:

— А помнишь, Ольга, как я довел ту старуху? — Катю кидало в дрожь. — Теперь проклятие, — скрипел Петр зубами,— прокляла она нас, сука старая, я же нечаянно, она сама просила…

С таких откровений жена ринулась искать частную клинику, но Петр ее опередил. Поздно вечером заполз в комнату супруги и не застонал, а завыл: «Голова-а-а, голова, бо-о-льно», — и пытался стащить с волос что-то невидимое, причинявшее ему страшную боль. Потом упал на пол и стал извиваться, как червяк. Полумертвая от страха, Катя положила его голову на колени, гладила по вискам и затылку. Петя держался, но каждый раз, когда она пыталась переложить его на подушку, начинал дико кричать…

* * *

Петр лежал в комнате с высоким потолком. «Сталинка, — догадался он. — Да что со мной?» Это же его квартира на Войковской, комната в его квартире, почему-то заставленная упакованными вещами! Вроде переезжать не собирались.

Петр тяжко поднялся с кровати, подошел к двери и обомлел: он кое-что вспомнил. При покупке он оформил квартиру на жену. А теперь ее нет, куда делась жена и квартира? Что вообще происходит?

Голова еще плохо соображала. В соседних комнатах полным ходом шел ремонт, при этом его квартиру соединяли с соседней. Но он не собирался делать ремонт! Из своего окна Петр видел, что происходит в смежной квартире: там готовились к застолью. Из кухни в комнаты с полными тарелками весело бегала его Катя (Катя?!!! Не может быть!). Он даже почувствовал запах котлет, которые она так вкусно готовила.

Боже, вот ее целует незнакомый мужчина! Она обнимает его, и Петр вспомнил главное: она ведь ушла от него. Он отскочил от окна. «Угощайтесь», — это ведь ее голос, она потчует рабочих котлетами, но в его захламленную комнату не заходит.

В соседней квартире бегает ребятня, Катя заботливо причесывает какую-то девчонку, завязывает ей огромный бант. У нас же нет… у нее же нет детей! Отпрыски этого ферта? Петя его совершенно не знал.

Во дворе стемнело. Из своей темной, холодной комнаты он с тоской глядел на зажегшиеся напротив окна. Там уже танцевали, через открытую форточку в прозрачном осеннем воздухе звенел смех и веселые крики. Выстрелило шампанское, вспыхнул фейерверк, опять что-то грохнуло. Веселье в самом разгаре. Запахло пирогами, капустным пирогом, который он так любил. Петр стоял, как истукан, и смотрел, пока небо не вызвездилось ярко, как в Подмосковье, прерывисто дышал холодным воздухом, сочившимся в приоткрытое окно. Вот на улицу высыпали гости. Чмоканье поцелуев, пьяные объятья: «Спа-а-асибо, родные. Повторить! До скорого!» Потом желтые огоньки такси. Вечер закончился, хозяева, обнявшись, медленно возвращаются домой: чужой мужик и его Катя.

Он провалялся остаток ночи в бреду, а на следующий день его вообще выперли из квартиры. Переполняло чувство бесконечного отвращения, начинавшее давить на сердце.Теперь оно достигло такого размера, что Петр не знал, куда деться от тоски. С головой происходило неладное: пришла строгая дама и сказала, чтобы покинул квартиру до завтра. Дескать, его предупреждали, а он пропустил все сроки. Петр не помнил ни даму, ни предупреждения, но покорился. Единственно спросил про вещи. «Никуда не денутся… На себя посмотри, во что превратился!»

Петя попытался посмотреть на себя, но шея не сгибалась. Он понял, что давно не мылся и не менял одежду. Ведь раньше стирала и гладила Катя. Его перевезли в поликлинику или больницу. И оставили в довольно просторном, пустом помещении. «Как от него воняет! — закричала вошедшая женщина в белом халате: — Раздевайся, быстро!» — и стала, грубо царапая ногтями, срывать футболку. «Штаны сам снимай. Мыть будем?», — спросила она у второй женщины. — «Воды горячей нет. Ничего, обойдется».

Было очень холодно, его даже не вытерли, не выдали полотенце, а по полному сквозняков коридору повели в другую, похожую на кабинет, комнату. «Сиди здесь и не вздумай что-то украсть». — «Сумасшедшие, — подумал Петр, — что украсть, кто украсть, я — украсть?» «Где мои вещи?», — спросил он, услышав в ответ: — «Поди ж ты, совсем как человек говорит…» — и наступило беспамятство.

Проснулся поздно в комнате с кроватью. Он был в темноте один, и бил озноб; из приоткрытой двери падала оранжевая полоска света. «А нам дежурить сутками, а нам дежурить…», — нескончаемо бухтел немолодой голос. В щелочку Петр увидел длинный коридор и стойку администратора.

Хлопнула дверь.«Катенок, я машину греть», — вниз застучали шаги; затаив дыхание, он слушал дальше. «До свидания». Это же опять ее голос! Подбежал к двери и увидел уходящую Катю, с двумя пакетами, в красивой дубленке и длинном белом шарфе. «Главного подцепила, а нам дежурить сутками, а нам…», — снова непонятно кому забухтел голос. «Ферт — главврач, я в их больнице», — внутри Петра все заледенело, замерзло, схватилось льдом; боль ее предательства, и собственное ничтожество, и ужас утраты, и все, что горело и дымилось, все превратилось в сталактит. Над ледяными торосами застывшей боли катилась одинокая фраза: «Это-о-о-го не может быть, не может быть, не может быы-ы-ыть!»

Когда душа немного отошла, при разморозке стала ужасно саднить. Петра по-детски душили слезы. Весь следующий день он притворялся спящим и только вечером, когда в дверях мелькнул белый шарф, сам не зная зачем, последовал за ним.

Они вышли вдвоем с фертом, Петр без верхней одежды заметался внизу. Увидев приоткрытую каптерку с висящей на вешалке одеждой, заскочил туда, натянул халат и рваную телагу, почему-то прихватил швабру. Пара медленно гуляла по милым Войковским переулкам, а он филером крался за ними. Им было хорошо, ему плохо. Катя размахивала сумочкой, разбрасывая носком сапога желтые листья. Он слышал ее радостный голос, авторитетный басок ферта. Они поравнялись с Вокзальным переулком, где когда-то снимали квартиру, свернули на Зою Космодемьянскую, где он встречал ее после работы. Она начинала смеяться метров за сто из-за его важного вида и просто от радости встречи. А теперь он лишний и прячется за осыпавшимися кустами, когда кто-то из них поворачивается. Истинно сказано умным человеком: «Никогда не следует одному бродить по тем местам, где вы были вдвоем». А так вообще невыносимо.

Он не выдержал на входе в метро: «Стойте, суки!» В Петра вцепились полицейский и баба в форменной безрукавке, резанул милицейский свисток. Он отбивался шваброй.

Очнулся Петя связанным, в своей больничной палате. Он лежал с закрытыми глазами и уже ничего не чувствовал. Слышал злые голоса медицинского планктона: «Драться начал, пускай на вязке полежит», — но не реагировал, а просто лежал вне времени и пространства.

К нему несколько раз заходил врач, и очень надоел. Чтобы тот отвязался, Петр равнодушно ответил на пару вопросов: «Женат?» — «Был, разведен!» — «Какой, по- вашему, сейчас месяц?» — «Сентябрь».

Врачиха с кем-то многозначительно переглянулась и ушла. Тогда он понял, что здесь нигде нет часов.

А через два дня к нему пришла Катя. И как ни странно, ничего не екнуло, это было слишком давно. «Меня не пускали, здесь карантин, что с тобой, тебе плохо?» «Издевается, плесень, — без злости подумал Петр. — Ей разве мало?»

«Квартиру закончила ремонтировать?» — холодно спросил он. «С чего? Я в твою комнату перебралась, скучала очень». Он вспомнил заваленную вещами комнатенку, откуда она же его и выкинула — даже не смешно. «Как твой поживает? Как дети?» — «Кто-о?» Вернее, «что». А вышло вот что.

Во-первых, был уже октябрь. Во-вторых, после того страшного приступа его отвезли в частную лечебницу. Но вместо суток под капельницей он загремел на две с половиной недели, потому что не мог ходить и разговаривать. Поначалу вел себе очень смирно, мычал и много спал. Потом стал активным: целыми днями смотрел в щелку двери, ломился в окно, с врачами не разговаривал, пытался забаррикадировать дверь и бил посуду. Ночью начал кричать и ругаться матом; утром, обернувшись простыней, попытался бежать. Застигнутый санитаркой, ударил ее по уху, за что был связан. Через два дня за хорошее поведение освобожден. А еще через три дня забран на поруки женой. Родственников действительно не пускали из-за карантина, санитарка в больнице действительно отличалась хамоватостью.

Отпускать его очень не хотели.

— Это же корвалол, понимаете, — убеждал их (а скорее, жену) при выписке врач. — Чреват критическими осложнениями, вероятно поражение коры головного мозга, нанесен непоправимый ущерб интеллекту, ослабление координации движений, возможно непроизвольное мочеиспускание. Работать? Какая работа! Полгода реабилитации, и то с нашей помощью. Слишком рано вы его забираете. Сильно рискуете! У нас с подобным диагнозом женщина уже полтора месяца не в себе. Живет в своем мире, это же мощнейший, мощнейший галлюциноген. У них знаете, какие видения?

— Знаю! — твердо сказал Петр. Врач посмотрел на него так, будто заговорил чемодан. — Что же вы этот самый галлюциноген без рецепта продаете, раз все хорошо знаете? Судить за это надо. А насчет мозга напрасно. Концептуально я совершенно здоров, хотя не исключаю отдельных спорадических девиаций. А моют у вас в ледяной воде.

Петр хмыкнул, повернулся и, четко печатая шаг, вышел. На повороте его прилично занесло.

* * *

Конец октября. В прозрачном воздухе купаются тронутые заморозком багряные осенние листья. И черный ажур кленов, спелость рябины и сладостный запах далеких костров — все веселило сердце Петра, ласкало блаженным и нежным покоем. Стоял хрустальный день; они шли той самой дорогой, по милым Войковским переулкам, по чудному дну глубокого синего неба. Катя размахивала сумочкой, разбрасывая носком сапога желтые листья. Петр слышал ее радостный голос и свой баритон. Они свернули на улицу Зои Космодемьянской, и думал он, что велика милость Божья, но жестока судьба человека, и если ему «повезет» больше жены, он снова будет идти здесь один. Но зачем?

"Дикие слова. Сборник неполиткорректных рассказов" (А. Найденов)