Это экзамен.

Я — наблюдатель. Учусь принимать экзамены.

Иными словами, моя работа — стоять, мотать на ус и молчать в тряпочку. 

Я и стою. Мотаю. 

На каталке лежит манекен. Вроде мужского пола, но такой резиновый, что сходство с человеком крайне сомнительное. На самом деле этот манекен — своеобразное чудо техники, управляемое компьютером и способное среагировать, подобно живому человеку, на правильно или неправильно произведенные процедуры, на лекарства, на жидкости. На все.

Рядом с «больным» стоит экзаменатор. У него солидное брюшко, на которое удобно складывать руки, чтобы они не мешали в разговоре, безумно дорогие кожаные ботинки и усталое выражение лица. Для него это уже четвертый заход по одной и той же истории подряд. История всегда начинается одинаково, но концовки у нее бывают разные. Иногда жизнеутверждающие, иногда не очень.

Больному сегодня семьдесят шесть лет, и он идет на срочную операцию по поводу огромной ущемленной грыжи. Ну, а кроме грыжи у него список заболеваний отсюда и до завтра, половина из которых убьет даже лошадь не хуже трех капель никотина. Поскольку это экзамен, и предмет известен и экзаменуемому, и экзаменатору, разговор начинается на отвлеченные темы, но неумолимо сводится к тому, что совершенно внезапно в предоперационной у пациента начинается быстрая мерцательная аритмия, он теряет сознание и … начинается реанимация. 

В отличие от большинства областей медицины, в реанимации все просто: есть протоколы. Место для фантазии крайне ограничено. Сам экзамен — проверка на знание этих самых протоколов и умение с одного на другой правильно переходить. И на наличие некоторого количества здравого смысла. 

Только в кино кто-нибудь истерично кричит «мы его теряем!», потом люди в белых халатах или, что больше в моде, в операционной форме делают несколько бодрых движений над грудной клеткой пациента. Если тот совсем плохо себя ведет, его бьют током. Все утирают нарисованный пот и идут пить кофе. Занавес.

В нормальной жизни реанимация это чертовски тяжелая работа. Большинство нормальных людей не в состоянии правильно и эффективно делать непрямой массаж сердца дольше нескольких минут. Устают. Надо сменять друг друга. Надо следить за монитором, потому что все меняется, и реагировать на изменения надо очень быстро. Наконец, надо держать в голове протоколы. Потому что не полезешь в книгу или в интернет искать ответ, пока эта самая реанимация в разгаре. Еще надо понимать, что происходит. У больного на лбу не пишется диагноз. Не разобрался, что случилось — дал не то лечение и… не будем о печальном. 

Реанимация напоминает сплав по бурной реке с порогами и очень извилистым течением. Никогда не знаешь, что за поворотом, но головой и веслом приходится работать очень быстро. Только вернуться в исходную точку и попробовать еще раз не получится. 

Сегодня мы учимся жизни по телевизору. Опрос британских телезрителей о проценте удачных реанимаций — разброс от 19 до 75%. На самом деле все гораздо скромнее. Мы с трудом добиваемся успеха в менее, чем 20% реанимаций в больнице, когда пациенты относительно молоды — моложе 70. У более пожилых людей, или если остановка сердца произошла не в больнице, положительный исход фиксируется реже. А если мы попытаемся посчитать, сколько пациентов после реанимации вышли из больницы на своих двоих и вернулись к более-менее прежней жизнедеятельности, то цифры нас обрадуют еще меньше. 

И один из самых главных вопросов — сколько времени надо продолжать реанимационные мероприятия? Когда ты вправе решить, что человек не оживет и чуда не случится? То, что я напишу ниже, ни в коем случае не является официальной рекомендацией. Принято прекращать реанимацию в большинстве случаев, если после двадцати минут нет никаких признаков возвращения спонтанной сердечной деятельности или не обнаружено обратимых причин остановки сердца. Впрочем, это не означает, что мы работаем по секундомеру: двадцать минут, умыли руки и пошли обедать. Несколько дней назад реанимировали женщину чуть моложе сорока. «Завелась» через сорок пять минут работы. Умерла меньше, чем через сутки. Так бывает, к сожалению, нередко. 

У нас прошло двадцать минут, а пациент не подает признаков жизни. Экзаменуемый усердно и очень правильно проводит лечение. Реагирует на все, что ему подкидывает экзаменатор, но безуспешно. На мониторе прямая линия, и это плохо. Но, как и в реальной жизни, наше намерение не всегда определяет результат. Двадцать пять минут — ничего. Тридцать. Мы словно бьемся с огромной ветряной мельницей, чьи лопасти заледенели и не желают вращаться. Тридцать пять. Асистолия. Сердце пациента обвисло мокрой бессильной тряпочкой. Сорок. Экзаменатор начинает терять терпение. Все процедуры безуспешны. Все усилия прахом. Было бы это в реальной жизни, все мы стояли бы у кровати без сил, взмошие и выдохшиеся. Но мы на экзамене. Разговариваем разговоры. 

Сорок пять минут.

  • — Доктор, — спрашивает экзаменатор, — вы больше ничего не хотите сделать?
  • — Я продолжаю массаж сердца, — не очень уверенно в ответ.
  • — Спасибо, тогда вы свободны. 

Дверь закрылась и мы остались наедине, если не считать манекена. Может, тот и прислушивался, ведь ему наверняка интересно, как оценят очередного студента. 

  • — Он не прошел, — говорит мой старший коллега. — Знать все важно, но только этого недостаточно. Врач в его статусе должен уметь принимать решения, даже очень болезненные. Мы не боги. Люди иногда просто умирают, вопреки всем нашим усилиям.

Автор картинки, к сожалению, мне неизвестен, но искренне надеюсь, он не будет возражать против публикации. Картинка достаточно широко гуляет по Сети в качестве мема.