Все записи
13:00  /  14.08.12

4762просмотра

Норильск. От рассвета до рассвета

+T -
Поделиться:

 

В июне солнце в Норильске уже не садится вообще. Нет ни закатов, ни рассветов.

Программа моя в те апрельские дни была напряженной. Два дня в Норильске. А потом в Венецию, разумеется, через Москву. В противоположную от нее сторону.

Норильск и Венеция – два города, между которыми нет ничего общего. Или что-то есть?

Улетал я в Норильск поздним воскресным вечером. В Домодедово было столько людей, что создавалось впечатление, что в Москву граждане прилетают со всей России на уикенд.

В самолете я быстро заснул. Мое ранее утро наступило уже через четыре часа. Ночь была коротка.

И вот я уже еду в машине из аэропорта в Норильск. Это было как продолжение сна. Снежный, холмистый, с редкими чахлыми полуживыми и мертвыми деревьями пейзаж вокруг. Снег, ветер и посыпанная шлаком черная дорога. Невесело. Даже огненный шар солнца, появившийся справа, не веселил меня.

А потом еще появились слева заброшенные многоэтажные дома. С черными прямоугольниками Малевича. Вот где снимать блокбастер. Здесь!

Здесь во времена СССР стояла ракетная часть. «СССР улетел надписью на ракете в глубину истории», — спросонок подумал я.

А потом этот еще дорожный знак — черное слово «Надежда», перечеркнутое по диагонали красной чертой. Как же так? Надежда же умирает последней.

«А эта «Надежда» — самый крупный в мире комбинат по производству никеля, — говорит, сопровождающая меня хрупкая Инна, как будто прочитав мои мысли, — здесь разливают файнштейн — сплав никеля и меди».

Стоп. В Москве 3 часа ночи. Разница во времени. Тяжелая голова. Файнштейн Слава — это же мой близкий друг. Он уже без малого тридцать лет живет в Иерусалиме. Он психиатр. Мы работали вместе и сейчас очень близки.

Сразу стало веселее. Может ли мой друг Слава представить себе там, в Иерусалиме, что в Норильске тысячу раз в день произносят его фамилию?

«Мы будем на «Надежде» сегодня и вы своими глазами увидите, как выглядит файнштейн», — сказала Инна. И я совсем повеселел. А то я не знаю?

Оказалось, что «Надежда» это огромное скалистое плато среди вечной мерзлоты. Земная твердь. Поэтому здесь сначала был железнодорожный… тупик «Надежда». Тупик «Надежда» – правда, неплохо? Потом здесь поострили аэродром «Надежда», А потом вот этот комбинат. Вечная мерзлота просто бы не выдержала такую махину.

С Норильском у меня непростые отношения. И давно. Дело в том, что мой родной дед по отцу был арестован в 1936 году и отправлен в Норильский лагерь. Норильлаг.

Это была одна из первых партий зеков. Их везли по Енисею в трюмах до порта Дудинка. На пристани на коленях, руки за спину, они слышали льющуюся песню «Широка страна моя родная» пока их пересчитывали. Инженеры, архитекторы, геологи, строители, рационализаторы, ученые.

Дед был в Норильске расстрелян в 1938-м г. или умер там в 1942 г. — непонятно до конца.

До визита на комбинат «Надежда» я поехал на «Голгофу». Это место массовых захоронений зеков — первых строителей Норильска и первых добытчиков полезных ископаемых.

Полезные ископаемые. Их обозначение в виде многочисленных геометрических фигур я школьником наносил на контурную карту СССР рядом со словом Норильск на уроке географии. Рисовал, удивляясь, как в этом месте много всего. Да просто все здесь есть. Подумать тогда, что я здесь окажусь, я конечно не мог.

«Голгофа» - это теперь мемориал. Православная часовня; католические кресты от прибалтов (они первые установили их здесь); памятный камень с семисвечником — евреям, установленный американцем; памятник полякам — улетающие в небо кресты по вертикальным рельсам узкоколейки. Этот памятник сделала польская супружеская пара.

Известная сиделица Ефросинья Керсановская, тогда все записывала и зарисовывала. Все, что с ней происходило. Она сначала работала в морге, а потом попросилась в шахту. «Подлец в шахту не спускается», — сказала она. Сильно! Я опущусь в шахту завтра утром. Точно!

Я брожу по старому, почти заброшенному городу. Дома — сталинский ампир. Пламенеющий. Веселое голубое здание с кружочками — здание управления лагерей. А это «ДИТЕР» — дом инженерно-технических работников. Здесь отмечали все праздники. Там внутри были ковры и хрустальные люстры. Там выступала художественная самодеятельность из зеков. Сейчас там офисы. Так мне сказали. Эти мирные англицизмы не очень вяжутся с той историей. С тем, что сохранила в своей памяти норильская вечная мерзлота.

В Норильске есть озеро Долгое. Какое-то время его называли Стрихнинным. Этим ядом травили зайцев и песцов, чтобы не тратить на них пули и капканы. Так стрихнином больше можно собрать добычи.

А около озера стоит памятник девушке-геологу. А раньше здесь стояла девушка-снайпер. Правда, ни на одной фотографии у девушки ружья не видно. Скульптор-зек сделал ее из какой-то новой марки бетона, чтобы испытать его на морозоустойчивость. Есть такая легенда. За десятилетия стояния девушка-снайпер теряла свои конечности. А потом потерялась и сама. Исчезла вовсе. Норильчанам стало без нее грустно. И они заставили вернуть девушку на место. Правда, уже из другого материала и в более современном облике. Да и профессию девушка приобрела другую — стала геологом.

А это уже новый город. Проспект Ленина (бывший Сталина) поражает своей монументальностью, и я бы сказал, изысканностью. А сейчас еще и оптимизмом, благодаря покрашенным в яркий желтый цвет части домов. Ленин стоит, конечно, во главе проспекта с 1954 года. А стоял, конечно, Сталин. На этом проспекте находится много важных мест. Здесь и замечательный музей Норильска, где работают профессионалы и энтузиасты. Воссоздающие непростую историю этого города с любовью. Здесь и драматический театр, где тоже работают профессионалы и энтузиасты. Между прочим, в этом театре когда-то играли Георгий Жженов и Иннокентий Смоктуновский. Правда, когда этот театр был в другом помещении.

В Норильске вообще люди какие-то отдельные. Которых не сдувают ветра перемен. Да и местные ветра их не сдувают. И мороз им нипочем. Здесь есть такое понятие коэффициент жесткости. Это когда скорость ветра умножается на минусовую температуру воздуха. Прибавьте к этому еще полярную ночь. Нужно обладать определенным набором качеств, чтобы не просто жить в Норильске, но и очень его любить.

Все. Мне пора на «Надежду». Навстречу с файнштейном. А то пафос полез из меня. Нельзя распускаться.

Табличка у двери: «Цех розлива файнштейна». Да, я с Файнштейном не раз разливал.

Вот огненную массу заливают в огромную ванну, где 72 часа эта масса будет остывать.

Мне рассказали и показали на «Надежде» все химические циклы металлургии. И я вспомнил уроки химии. Как я мучился на них! А если бы тогда, мальчиком, я все это увидел воочию, может быть, я стал бы металлургом, а не врачом-психиатром. Впрочем, настоящих сумасшедших, когда я выбирал эту профессию, я тоже не видел.

Подождите, ну я же еще ничего не ел. Не пробовал местной кухни. Но до этого я еще должен увидеть роддом. Говорят, что лучший в стране. Здесь детская смертность сведена к нулю. Бессменно этим роддомом руководит главный врач по фамилии Ласточкина.

А напротив роддома на жилых домах большими буквами написаны объяснения в любви. Лучшее — это «Вишенка, я тебя люблю!»

Ну, теперь можно и поесть. И выпить, конечно. Чтобы как-то все улеглось в голове. Итак. Сагудай — это нарезанный мороженый муксун с луком, солью и перцем. Строганина из оленины с брусникой. Юкола — вяленое оленье мясо. Это все я взял на закуску. Ну и корюшка. Она только что пошла. И все, конечно, под нее, под водочку. Какова закуска, таково и питие. Закуска нам его диктует.

А рано утром второго дня я переодетый уже в шахтерскую робу и выданное мне нижнее белье, в сапогах, каске, с Фонарем и специальной штукой для спасения жизни, если что. «Не волнуйтесь, у нас этого почти не бывает». Я зашел с остальными шахтерами в «клеть» и из «ствола» провалился на 900 метров под землю. Потом проехал на т.н. метро, потом на т.н. автобусе, потом пешком. Хрупкая девушка геолог одна с фонариком ушла куда-то в темноту. В ушах ее блестели золотые сережки. Золото, может быть, выделенное их этой руды вернулось на родину.

Везде мелькали фонари, и в их лучах сверкала руда.

Не буду я, пожалуй, описывать это, потому как получился лживо. Это надо видеть, чувствовать, ощущать. А сколько я узнал в руднике «Октябрьский» новых слов! Например: ГРОЗы — это горные рабочие очистительных забоев. А вот «припарок» — еда, которую берут с собой шахтеры, почему-то переименовали в ланч-бокс.

Через два часа подземелья я вернулся в Норильск. Я бродил по его прямым улицам. По первой улице, построенной в новом городе — Севастопольской, — где были дома, спроектированными тремя армянскими архитекторами-зеками, которые внесли в архитектуру домов что-то свое армянское, солнечное. Видимо, им очень хотелось согреть Норильск. Я шел по улицам, построенным комсомольцами, прибывшими в Норильск в 1956 году по комсомольскому призыву.

Норильск — это город, который стоит на костях зеков и энтузиазме комсомольцев.

А вообще, все дома здесь — на сваях. Вот, вот, что общего у Норильска с Венецией — сваи! В Норильске сваи из бетона забивают в вечную мерзлоту на 22 метра. А в Венеции сваи из лиственницы вгоняли в дно лагуны.

Рано утром третьего дня я ехал на машине в аэропорт. Точно зная, что я еще вернусь в этот странный и непростой город.

Солнце вставало слева. Рассвет.

А перечеркнутое слово «Надежда» — это всего лишь дорожное обозначение населенного пункта.