Все записи
17:27  /  23.04.14

16951просмотр

Девяностые еще не закончились

+T -
Поделиться:

Новый фильм Алексея Учителя «Восьмерка» выйдет в широкий прокат 8 мая. Незадолго до премьеры картины о духе девяностых режиссер делится воспоминаниями о своей жизни в ту эпоху: о столкновении со шпаной, дурдоме в доме культуры и об участливых бандитах — любителях кинематографа

Я решил снять фильм «Восьмерка» после того, как прочитал замечательную повесть Захара Прилепина. Она мне понравилась своим необычным взглядом не только на 90-е годы, но и на людей, на судьбы. Страсти, переживания, любовные драмы, трагедии и минуты счастья — обо всем этом Захар Прилепин написал так искренне, что мне захотелось это снять.

О столкновении с бандой

Сталкивался ли я сам с братками? Однажды, году в 1995-м, я возвращался в Санкт-Петербург из Москвы, ехал домой с вокзала. Вышел из метро «Технологический институт» — это почти центр города, — иду по оживленному Московскому проспекту, погруженный в свои мысли, и тут меня кто-то хватает и тащит в подворотню. Смотрю, передо мной стоят человек пять, все молодые ребята — не старше восемнадцати лет. Не могу сказать, что это были гопники. Помню, что мне было не по себе от того, что все они были совсем не пьяные. Может быть, они были под каким-то наркотиком, но я этого тогда не понял. Парни начали нести какую-то чепуху, что-то вроде «Не надо писать в подворотне», и я понял, что дело сейчас закончится чем-то нехорошим. И, как часто бывает с людьми в критических ситуациях, я, хоть и небольшой знаток драк, применил все свои знания — ударил первым и побежал.

Выбегаю из подворотни — ни одного человека, полночь. Я бросился через улицу, через поток машин, ни дать ни взять эпизод из кино. До дома мне оставалось метров триста. Но оказалось, что двое сволочей из этой компании дежурили как раз с другой стороны проспекта, они меня и повалили. Вскоре подтянулись и остальные, окружили меня и сказали идти за ними. Мне стало совсем тоскливо, сразу вспомнил, как мне до этого говорили: «Почему ты ходишь без газового баллончика?» — хотя вряд ли бы мне помог баллончик в такой ситуации. Но, видно, чудеса бывают, из-за угла вынырнула другая компания, мужчины и женщины в подпитии, но цивильные люди. Стали ловить машину. Я бросился к ним: «Ребята, спасайте!» Помню, как просил их взять меня с собой в такси, а те парни стояли рядом, как стая, и выжидали. В конце концов подвыпившая компания согласилась помочь — хорошие оказались ребята, меня подкинули до дома. Уже из дома я позвонил в милицию, описал злоумышленников, милиционеры ответили мне, что это уже пятый сигнал за вечер, причем, мне еще очень повезло: остальные четверо в больнице. Эта стайка парней гуляла по ночному городу и просто била прохожих по башке, раздевала почти догола и бросала на улице, хорошо, если не добивала до конца. Вот такие девяностые. Этот случай до сих пор стоит у меня перед глазами — это ощущение полной беспомощности. Беспомощность не от того, что тебя окружила какая-то сила, а оттого, что было полное ощущение, как общество и государство будто растворяются и создают какое-то поле, на котором можно делать все, что хочешь. Я в тот момент много думал о близких, ведь такое могло случиться с каждым. В любой момент тебе могли позвонить и сообщить, что твоему родному человеку проломили башку ради куртки или кроссовок.

Однако такое и сейчас может быть.

О цензуре

В дни августовского путча я был на фестивале документального кино в Екатеринбурге. Хорошо помню, как между показами мы сидели и решали: срочно ехать в Москву или остаться и понаблюдать отсюда. Наверное, все думающие люди тогда хотели перемен, свободы, но очень смутно понимали, что будет дальше, после развала Союза. А после появилось очень много свободы, внутренней и внешней. Исчезла цензура.

До этого я не раз имел дело с цензурой. Я уже рассказывал историю, которая произошла со мной в самом начале восьмидесятых. В то время я снимал получасовой документальный фильм о дискотеках, которые только становились дико популярными. Мы снимали по всей России — танцевальные дискотеки, тематические, детские… Фильм так и назывался — «Сколько лиц у дискотеки». Чтобы фильм вышел, тогда его должны были принять две инстанции: Госкино России и Госкино СССР. И вот, на первом этапе, после просмотра в Госкино России, замминистра культуры вызвал меня к себе в кабинет, запер и буквально накинулся на меня с кулаками. Он орал, что о кино я теперь могу забыть навсегда. Я долго не мог понять, что произошло. Оказалось, в нашем фильме был маленький эпизод, в котором мальчик лет семи трясется под музыку на детской дискотеке. «Из-за этого только?!» — спрашиваю. Ну, не только из-за этого. В общем, после всех криков, был подписан акт о том, что фильм запрещается к выходу. Это элементарнейший пример «логики» цензуры, ведь в этом фильме не было вообще никакой идеологии, никаких политических аспектов. Мне очень повезло тогда, что один знакомый посоветовал обратиться к помощнику министра культуры СССР Демичева, доктору искусствоведческих наук. Я уговорил его посмотреть кино. Он посмотрел, долго смеялся и сказал, что попробует что-то сделать. На следующий день состоялась коллегия Министерства культуры, где смотрели мой фильм. После фильма они говорили минут тридцать, рассуждали о влиянии музыки на детей, о том, какая музыка нужна растущему поколению — ни слова о фильме. В конце концов меня подвели к Демичеву, и я сказал, что фильм не выпускают. Он удивился. Позже мне рассказали, что Демичев вызвал замминистра, спросил, где тот акт о невыходе картины, и приказал ему той бумажкой заткнуть себе одно место. Вот такой был парадокс.

В последний же раз от меня требовали внести поправки в картину, когда уже началась перестройка. Я тогда работал над фильмом «Рок». Это был первый фильм о Гребенщикове, Цое, Шевчуке, Гаркуше, Адасинском. В картине был эпизод, в котором группа «Аукцыон» выступает в колонии, конечно, кроме музыкантов были сняты и зрители-заключенные, много разных лиц. Вот этот эпизод меня и попросили вырезать. Тогда я позвонил в программу «Взгляд», которая только начала выходить, и они в эфире рассказали о том, что готов вот такой фильм, а его не пускают. На следующий день фильм приняли. «Рок» вышел в широкий прокат целиком. Это был последний раз, когда мне пришлось отстаивать свои фильмы. С тех пор мне ни разу никто даже не намекнул на то, чтобы я что-то поправил или вырезал.

О новой жизни

Для меня девяностые годы — это особое время моей жизни, я бы даже сказал, это категорический переворот в моей биографии: в начале девяностых я снимал фильмы «Митьки в Европе» и «Обводный канал». В 1994 году я начал снимать свой первый игровой фильм «Мания Жизели» и стал абсолютно другим человеком, в 2000 году меня выдвинули на «Оскар» с фильмом «Дневник его жены». В эти годы была создана и моя студия «Рок», которая до сих пор существует.

«Обводный канал» — это очень интересный фильм-образ. Этот канал в Петербурге идет почти по центру города, его протяженность пять километров. Вдоль него я как-то ехал на машине, на белой «восьмерке», между прочим, она еще появится в фильме «Восьмерка». И вот, двигаясь вдоль Обводного канала, я проезжал сначала три сумасшедших дома (один из них для иногородних), затем — духовную академию и общежитие для студентов этой академии. Вплотную к стенам общежития для семинаристов стояло другое общежитие — женское, от хлебозавода (вот это соседство!). Чуть дальше вдоль канала были производство-интернат для слепых и ДК имени Карла Маркса. В этом ДК был сумасшедший директор: один день он делал днем высоких людей, следующий день — вечером близнецов, третий день — вечер лилипутов; приходишь туда каждый вечер — и словно в дурдом попадаешь. И вот в начале девяностых мы сняли интересную картину обо всем этом безумии. Фильм был почти без слов, но в нем получился образ целого города, а может быть, и не только города.

За эти годы я познакомился со многими потрясающими и интересными людьми, а вот ни с какими бандитами у меня не было серьезных знакомств. Естественно, я их видел и с кем-то из них случайно выходило пообщаться, с ними были всякие эпизоды помимо описанного выше. Например, на съемки нужны были наличные деньги, и в то время был миллион контор, который занимался обналом. Мы отдали деньги одной из таких контор, но вскоре узнали, что человек, который этим занимался, ударился в бега. Я познакомился с другими пострадавшими, мы хотели его искать, в итоге даже нашли, и он нам долго обещал, что все «разрулит», а потом опять исчез. Ну, через это мы все проходили. Помнится еще, на съемки «Мании Жизели» пришел парень и говорит: «Че это вы тут снимаете?» Я ответил, что кино про балерину Спесивцеву. «Да? А помощь нужна?» Я ответил, что нужна, конечно. Этот парень оказался из тех, кому удалось очень быстро «подняться». Он дал нам некоторую сумму денег и потом еще много раз приходил на съемки, просто посидеть, посмотреть — увлеченный был человек. Потом его посадили, выпустили, и он стал совершенно другим. До сих пор он иногда мне звонит, и тогда я его зову на премьеры. С большими людьми, которые могли предложить что-то серьезное, я не сталкивался — и слава богу.

Мой ближайший друг, покойный Михаил Злыдников, с которым я был знаком с двух лет и вместе учился, сначала был подводником, а когда ушел в отставку, то стал президентом всемирной выставки «Российский фермер». Выставка просуществовала лет семь и очень бурно развивалась как раз в девяностые. Вот у него, конечно, были знакомые бандиты. И в него даже однажды стреляли, хотя сам он был интеллигентным человеком. Как-то мы с ним сидели в ресторане, разговаривали, и вдруг он робко так приподнимается, глядя на кого-то за моей спиной, кланяется и сдавленным голосом шепчет: «Здрассте!» Поворачиваюсь — идет какой-то худой человек, мне даже показалось, что однорукий. Когда я спросил Мишу, кто это, он ответил: «Ты даже не представляешь! Это же сам…» Я понял, что это был известный питерский авторитет, которого тогда знали чуть ли не все, да и сейчас я лучше не буду упоминать его фамилию.

Но типаж девяностых — это не бандит. Кроме бандитов были и омоновцы, да и просто озлобленные заводские работяги. Эти типажи существовали одновременно, порой перемешивались, иногда сталкивались.

В девяностые у меня была полнейшая свобода. В те годы, если ты обладал чем-то и что-то мог, то перед тобой открывались удивительные возможности. Но, конечно, этой атмосферой вседозволенности успели воспользоваться не только действительно талантливые люди. Но, несмотря на то, с чего я начал, ощущения от девяностых у меня были прекрасные, а тот эпизод с ударом по башке — это была просто еще одна, не главная линия. И «Восьмерка» для меня — это фильм не про братков, а про любовь, которая случается и с омоновцем, и с бандитом. «Восьмерка» мне ценна не общими местами о хороших и плохих, а историей о том, что если любовь случается, то ты начинаешь жить вопреки тому, как ты до этого жил, и делать ради нее то, чего ты никогда не делал и даже не представлял, что сделаешь.

О девяностых среди нас

Действие в фильме «Восьмерка» разворачивается накануне нового 2000 года. Когда я начинал делать «Восьмерку», мне хотелось сделать новогодний фильм. Точнее, антиновогодний, чтобы не просто сидеть и хихикать, а задуматься о том, что будет в новом году. Поэтому я снял новогодние эпизоды, которых не было в повести Прилепина. Уговаривал прокатчиков поставить этот фильм на Новый год как антипрограммный, но они побоялись отойти от привычных зрителю стандартов. Мне было важно, с чем герои въедут на своей «восьмерке» в 2000 год. Сам я не помню, видел ли я лично обращение Ельцина «Я ухожу» или мне позвонили и сказали об этом, но помню точно, что это было полной неожиданностью. Это была бомба. Хотя, несомненно, было предчувствие того, что ему пора уходить. Тот Новый год для меня был шоком. Многие тогда понимали, что мы переступаем через некую черту и входим в какой-то новый мир, но никто не понимал, чего ждать дальше. Уход Ельцина совпал с вступлением в новое тысячелетие — чувствовалось, что мы прошли один круг и начали новый, который мы и сейчас проходим, с ошибками, с потерями, но еще проходим.

Говорят, что девяностые закончились не с входом в миллениум, а году так в 2003-м, но как по мне, так они еще и вовсе не закончились. Стоит отъехать чуть в сторону от Москвы или Питера — в Псков, в другие города — там и «восьмерки», и тренировочные костюмы, тот самый дух 90-х. Перемен много, конечно, и бандиты стали другими, но многое и осталось с тех времен. Всего не изжили.

Подготовила Юлия Гусарова

Комментировать Всего 1 комментарий

Как жаль, Алексей, что сегодня я не попадаю на премьеру. Посмотрю в кинотеатре попозже.