[stamp-one]— «Святитель Алексий» — тот редкий фильм, где в кадре много лысых людей и ни один из них не вы. Вы себя видели на пленке, на фотографиях? Как вам созданный образ?

— В смысле, нравится ли мне быть в волосах?

— Кажется ли вам, что он соответствует устоявшимся представлениям об этом святом?

— Ну, мы не стремимся, чтобы он соответствовал устоявшимся представлениям, я уж точно. Также совершенно точно, что он не мог быть лысым. И вряд ли его нужно было делать без бороды и усов. Поэтому мы постарались сделать то, что гармонично сочетается с моим лицом. А дальше надо смотреть картину. Но пока меня не смущает ничего из того, что мы лепим.

— А почему вы не стремитесь соответствовать устоявшимся представлениям?

— Ну, это всегда неинтересно, нет ощущения чего-то живого. Если речь идет об искусстве, мы все-таки стремимся связать то время с нашим, а не просто сделать научно-познавательную программу о том, как жили люди в XIV веке.

— То есть все должно быть привязано к современности?

— А невозможно по-другому! Ваша жизнь привязана к современности, и все то, что вы переживаете, не может не быть отражено в вашем творчестве. Другое дело, что все это может получить преломление, может быть выражено метафорически, но, конечно же, это должно быть с настоящим связано. Иначе получится лубок.

— Насколько я знаю, вы не сразу согласились на эту роль.

— Не совсем так. Я некоторое время ждал, пока будет готов сценарий.

— И какие у вас от него остались впечатления? Вы же, наверное, много читаете сценариев?

— Не так много. Что касается впечатлений — могу сказать, что он очень содержательный. И мне кажется, что он очень личный в смысле отношения к вере, к власти, к варварству в том числе.

— Вам было близко это отношение?

— Мне интересно. Мне любопытно это.

— А вы сами религиозный человек?

— Что вы имеете в виду?

— Верите ли вы в бога?

— Верю я в бога или нет — это слишком интимный вопрос, чтобы я на него отвечал. А если вы имеете в виду посещение церквей и храмов, то здесь я вас ничем порадовать не могу.

— Кстати, Андрей Прошкин сказал, что это будет не религиозное кино. По крайней мере он его не собирается делать таковым.

— Видите, мы совпадаем с ним в том, что не религия, конечно же, здесь главное, а главное — человек.

— Съемки тяжело проходят? Такая жара, а вы еще в гриме, в костюме.

— Пока выдержать можно. Во многом, наверное, потому, что очень хочется, чтобы картина получилась. Всем хочется: и режиссеру, и актерам. Группа работает прекрасно, учитывая условия, в которых приходится это делать. Сейчас, например, мы столкнулись с аномальной погодой: то песок, то ветер, и 47 градусов в тени.

— Вам сложно было нащупать интонацию, в которой нужно играть Алексия?

— А то, что разговаривать приходится на чужом языке, добавляет сложности?

— Ну, я же не произношу монологов на десять страниц. Мне в этом языке несложно. Может быть, я даже генетически с ним связан (смеется).

— Как меняется Алексий на протяжении фильма, что-то происходит с его отношением к богу?

— Да, он проходит через сомнения. Он прежде всего человек, поэтому сомнения ему не чужды.

— А как вам кажется, зачем Арабов изменил сюжет жития? Почему Алексию чудо удается не с первого раза?

— По жанру какая получится картина, как вы считаете?

— Я вообще не очень разбираюсь в жанрах современного кино. Мне нравится, когда в кино есть и юмор, и драматические моменты, может быть, даже трагикомические моменты. Я вот такое кино люблю.

— А в этом кино есть юмор?

— Мы стараемся, чтобы был. В кадре рядом уживаются и драматическое, и юмористическое, и это хорошо.

— А любовная линия в фильме есть?

— Вполне возможно, какие-то теплые, лирические отношения могут быть у Алексия с ослепшей ханшей, но это как зритель посмотрит. Если он что-то там прочтет между строк, то и слава богу.

— Но вы что-то такое играете?

— Да вы понимаете, такие же вещи не играются, они имеются в виду, если они нужны. Это будет видно потом. Но, конечно, какой-то яркой любовной линии, возбуждающей поколение 18-летних, здесь нет.

— Хотя это именно те люди, которые чаще всего ходят в кино.

— Конечно, но, может быть, они там для себя еще что-то углядят. А может быть, и уйдут через 10 минут, не знаю.

— Тенденция последнего времени создавать кино на православные темы, возможно, отчасти связана с позицией государства, которое таким образом хочет воспитывать (или перевоспитывать) нацию, прививать ей какие-то новые идеалы. Как вам кажется, кино для этого подходящая вещь?

— Насколько я поняла, вас на эту роль выбрали не только за актерский талант, но и за мощь, то есть фактура ваша очень подошла. А если бы вам предложили роль человека, изломанного жизнью, запуганного…

— Я бы с удовольствием взялся. Главное — насколько интересен материал. Думаю, с моей фактурой могут быть и запуганные люди. Я в последнее время очень разных героев сыграл. В фильме «Мишень», который скоро должен выйти, у меня роль, с одной стороны, состоявшегося, крепкого мужчины, а с другой стороны, совсем потерянного мужа, не знающего, что делать со своей женой. В картине Володи Мирзоева «Человек, который знал все» я сыграл депутата со съехавшей крышей и большими деньгами, такой комичный персонаж. Эта картина уже вышла. Сталина я играл, потом Бориса Годунова. Это хорошие роли, такие роли-удовольствия.

— А легкомысленного героя-любовника вам предлагали когда-нибудь сыграть?

— Предлагали, но скорее даже не легкомысленного, а какого-то совсем шального. Но мне не очень понравился сценарий, потому что уж очень одноклеточный был герой.

— Еще я слышала, что вам для роли Алексия пришлось похудеть.

— Вы слышали? Ну и как, похудел? (смеется)

— Тяжело было?

— Нет, совсем не тяжело. Я сел на диету моего хорошего знакомого Толи Волкова. Я то сижу на ней, то бросаю. А теперь для картины нужно было, чтобы я умещался в кадр. Пришлось похудеть.

Беседовала Полина Сурнина

Репортаж о съемках фильма «Святитель Алексий».

Интервью с режиссером фильма «Святитель Алексий» Андреем Прошкиным