Все записи
16:07  /  3.10.19

347просмотров

Микро-шпаргалка в трёх томах с оглавлением

+T -
Поделиться:

Происходило это в самом конце 50-х, когда я учился в Московском Архитектурном институте. К тому времени я был уже студентом со стажем. Мне удалось попасть в этот, элитарный по тем временам ВУЗ, со второго захода, проучившись перед этим некоторое время в «МИСИ» — Московском Инженерно-Строительном Институте им. Куйбышева. Так что, на сокурсников,  я смотрел как на детей, которые принимали всерьез все, что происходило в стенах института. Я достаточно ясно осознавал всю нелепость преподавания некоторых предметов и те, что считал бесполезными для себя, просто не посещал, несмотря на риск быть отчисленным. Среди них был специфический предмет «Основы марксизма-ленинизма». Он проходил красной нитью через всю студенческую жизнь. Начиная с первого курса, он принимал форму «Политэкономии», затем перевоплощался в «Исторический материализм», затем — в «Диалектический материализм», позднее — в «Историю КПСС», в «Основы марксистско-ленинской эстетики» и во что-то еще, о чем вспомнить уже невозможно, тем более, что постоянно возникали какие-то его новые формы. Кафедра «Марксизма-ленинизма» считалась чуть ли не главной в стенах любого ВУЗа, несдача зачета или экзамена по какой-либо из выше перечисленных «наук» расценивалась как криминал, а студент мог спокойно «вылететь» из института при малейшей оплошности. Как правило, преподаватели этих политических предметов были людьми особого склада. Подавляющее большинство из них слепо верило во все то, что им надлежало внушать своим студентам. На меня они производили впечатление слегка туповатых служителей культа. Ведь нормальный, все понимающий человек не вынес бы этой демагогии и формалистики, облеченной в ранг науки. Зато педагоги по этому предмету спокойно «пудрили мозги» молодым людям, вдобавок требуя от них такого же фанатизма в приобретении подобных знаний. Были, конечно, и исключения – умные и расчетливые преподаватели-циники, которые не верили ни во что, но бросить эту профессию не собирались, поскольку её представителей институтское начальство трогать побаивалось. Большинство студентов относились к этим предметам с неприязнью и уж, во всяком случае, без энтузиазма. Преподаватели это чувствовали, поэтому атмосфера на занятиях по марксизму была несколько напряженной, натянутой и чаще всего - формальной.

Ко времени перехода в Архитектурный, я обладал солидным багажом знаний о многочисленных трюках при сдаче зачетов и экзаменов. Кроме того, я уже начал понимать, что каждый преподаватель несет определенную ответственность за «двойки» и «неуды» перед заведующим кафедрой, деканатом и дирекцией. Существовал допустимый процент неуспеваемости, и на педагога, у которого он был завышен, смотрели косо – значит, плохо преподает. В «МИСИ» на кафедре высшей математики был педагог по фамилии Зайцев. Студенты его ненавидели за то, что он на экзаменах бесчинствовал. Обычно, на первом же экзамене больше половины курса оказывались с «двойками», после пересдачи масса «двоечников» оставалась с задолженностью на следующий год. Ну, а после повторной пересдачи их отчисляли из института. Зайцев был маленьким, желчным человечком, который явно вымещал на студентах все свои личные проблемы, вместо того, чтобы спокойно доносить до них знания по высшей математике. Был еще один фанатик – преподаватель теплотехники, науки, состоявшей из сложнейших формул и схем, помещенных в громадном учебнике. Идиотизм этого педагога состоял в том, что он требовал не понимания сути предмета, а скрупулезного знания многочисленных формул, а также того, как и из чего они выводятся. Ведь, став специалистом, можно было всегда заглянуть в книгу, и главное – знать, как воспользоваться на практике той или иной формулой. Сдавать экзамены таким преподавателям, да еще будучи «сачком», то есть - не посещая лекций, приходилось при помощи единственно возможного метода - использования шпаргалок. Не имея другого выхода, я довел до совершенства искусство изготовления микро-шпаргалок и пользования ими во время экзамена. Обычно, в ночь накануне экзамена, я садился за свой письменный стол и из обычного листа, вырванного из школьной тетради в клетку, изготавливал крохотную, но толстенькую книжечку размером 3х3 см., сшивая ее ниткой. Я брал ручку с тонким чертежным пером, китайскую тушь и мелким почерком заносил туда всё необходимое для сдачи экзамена. Обычно, под утро, весь курс умещался в трех «томах». Нужно было еще составить отдельную бумажку, где было указано содержание каждого «тома». Размер таких книжечек был продиктован самим способом ее применения, то есть возможностью удерживать ее левой ладонью в то время, как я ставил руку локтем на стол и упирался пальцами в лоб, как на известной скульптуре «Мыслитель». Тогда шпаргалка оказывалась непосредственно перед моими глазами, так что мне оставалось только списать оттуда необходимые формулы. Было непросто удерживать книжечку ладонью, но для этого я овладел особой техникой, которую применяют фокусники, манипулируя пластмассовыми шариками для пинг-понга.

Я нарочито близко садился к преподавателю, чтобы ослабить его бдительность. В довершение всего, я применял своеобразный гипноз, стараясь как можно чаще глядеть ему в лицо честным взглядом, чтобы он утратил всякие подозрения на мой счет. Но, усыпить его бдительность было не так-то просто. У него были постоянные подозрения к тем, кто, взяв билет, готовился отвечать, сидя за одним из столов напротив него. Закончив опрос очередного экзаменующегося, он вставал и проходился вдоль столов, откровенно выказывая недоверие. Некоторые незадачливые студенты сразу же дергались, начиная прятать, кто куда, тетради или учебники. Девушки чаще всего использовали свои юбки, кофточки и даже трусы. Но это не помогало. Преподаватель, заметив подозрительные движения, просил студентку встать и бесстыдно обыскивал ее. Обнаружив учебник — выгонял и ставил «двойку». Я при его приближении, лез левой рукой в карман, незаметно прятал туда шпаргалку, доставал оттуда платок и вытирал якобы вспотевший лоб. Затем, для пущей убедительности, клал платок на стол и начинал потирать руки, демонстрируя отсутствие в ладонях чего бы то ни было. При этом я глядел на педагога в упор невинным взглядом, что лишало его решимости обыскать меня. Но на такой шаг он почему-то не решался. Вызывался следующий экзаменуемый, а я продолжал списывать с очередной книжечки необходимые сведения. Так, одна бессонная ночь компенсировала мне отсутствие годового курса нудных лекций. Были и другие преподаватели, которые рассчитывали только на понимание. Они разрешали студентам брать на экзамен учебники и открыто подглядывать в них. Главным было понимание предмета, а не знание формул. Правда, педагоги этого типа были большой редкостью в советской системе преподавания. Существуют и такие науки, где от студента требуется лишь сообразительность. Например – начертательная геометрия, или «начерталка». Подготовиться к экзамену здесь было невозможно, достаточно иметь пространственное воображение, которого были напрочь лишены некоторые студенты. Они, несмотря на отличные успехи по другим дисциплинам, не могли сдать ее никогда. «Начерталка» не зря вводилась прямо с первого курса, особенно в институтах, связанных со строительством различных зданий и сооружений. В этом случае большой процент отсеивания студентов, неспособных мыслить пространственно, сразу с первого курса, был вполне оправдан. Общепринятым способом в случае неудачи на экзамене, было сочинение душераздирающих историй, о болезни и даже смерти близких родственников, о различных несчастных случаях, или что-то в этом роде, в попытке разжалобить преподавателя. Но это было пошло. 

Для того, чтобы сдать экзамен, почти ничего не зная о предмете, применялись и гораздо более тонкие методы. О конкретном преподавателе заранее собиралась информация о том, что ему всего дороже в той науке, которую он преподавал. У каждого специалиста есть свой любимый раздел. Накануне экзамена эта крохотная часть предмета выучивалась досконально, формулы, чертежи, цифры, факты все остальное. Дальше можно было смело идти на экзамен, не имея представления обо всей этой науке, и не беря с собой никаких шпаргалок. Уверенно подойдя к столу, и выбрав билет, в котором все три вопроса оказывались  «филькиной грамотой», я дожидался своей очереди и садился к преподавателю. Здесь и начиналась игра. Я делал вид, что пытаюсь что-то вспоминать, мямлил нечто несусветное. Тогда он, тяжело вздыхая, задавал второй вопрос. Я, еще больше смущаясь, якобы пытался вспоминать что-либо, хотя вспоминать было нечего. Тогда, как правило, в этот момент преподаватель говорил: «Ну, и что мне с Вами делать!». И вот тогда я и заявлял ему, что именно эти вопросы я не успел проштудировать, поскольку не рассчитал время, посвятив основное время повторению любимого раздела. И тут я называл ту узкую область его науки, к которой он питал особую привязанность. Не подозревая подвоха, он заметно оживлялся и принимался за детальное выявление моих знаний. Ну, тут уж мне и карты в руки. Польщенный педагог, сознавая, что идет на некоторую сделку с совестью, ставил мне «тройку», а то и «четверку с минусом». Было, правда, одно обстоятельство, затруднявшее мое обучение в институте. Основной моей ошибкой в первые студенческие годы было желание выделяться в толпе советских студентов. Я был одет во все американское, держался надменно, не скрывая своего превосходства над сверстниками, открыто демонстрируя свою причастность к джазу и вообще к западной культуре. А также подчеркивая тот факт, что я обладаю знаниями, которые им недоступны, поскольку они закрыты для них по разным причинам. Либо они крайне редкие, либо запрещенные. Все это вызывало неприязнь и зависть со стороны одних, и восхищение – со стороны других. Первых было намного больше. Преподаватели тоже выделяли меня из студенческой массы, не говоря уж о комсоргах, парторгах и представителях администрация института. Позднее я осознал, что надо держаться на людях скромнее, не выделяясь ничем.

Когда я перевелся в Архитектурный институт, то вновь был обязан посещать занятия по марксизму-ленинизму. Надо сказать, что преподаватель по этому предмету оказался совершенно необычным человеком. Его фамилия мне запомнилась, поскольку ассоциировалась с героем романа М. Шолохова «Тихий Дон», а вот имя-отчество – нет. Поэтому я буду называть его «товарищ Мелехов». Кроме всего прочего, он был точной копией Никиты Сергеевича Хрущева. Такой же лысоватый, низенький, гхэкающий, простоватый, с такой же походкой. Скорее всего, товарищ Мелехов осознавал это и пытался во всем подражать Хрущеву, что было забавно. Он относился к той категории людей, которые фанатично верили в марксизм-ленинизм. Если он замечал, что у кого-то нет желания изучать то, что он преподает, то сперва обижался на него, а потом уже начинал злиться. И тогда пощады от него можно было не ждать, хотя в жизни он был, скорее всего, добрейшим человеком. Все студенты знали, что живет он в подмосковной деревне, имеет корову и ведет хозяйство. Одевался он скромно, в мятый, без возраста костюм и темную рубашку. Но была в его туалете одна деталь, о которой я скажу особо. Почему его взяли преподавать в элитарный институт, до сих пор остается для меня загадкой. Сам его облик, свойственный скорее председателю колхоза, уже подрывал авторитет марксизма в глазах будущих архитекторов. К нему относились с иронией, но, не дай Бог, было обнаружить это. Несмотря на мое отношение ко всем этим обязательным политическим дисциплинам, я начал иногда ходить на его занятия, поскольку товарищ Мелехов стал мне по-своему симпатичен. Было что-то умилительное в его слепой вере во все эти догмы. А поскольку, учась в «МИСИ», я уже сдавал кое-что из того, что он преподавал, то мне не представляло труда проявить не просто эрудицию, а иногда задавать ему вопросы, выходящие за рамки программы. При этом я нашел такой тон, чтобы не казаться умником, а наоборот – быть в его глазах любознательным, но недалеким студентом, пытающимся докопаться до самых корней марксизма. Это очень импонировало ему, и он, удивляясь, как же так, что я не понимаю такой простой вещи, начинал объяснять мне, увлекаясь и забывая про занятие. Мне оставалось только терпеливо слушать его и выражать удивление по поводу того, как же я сам до этого не догадался. Он же чувствовал себя просто счастливым человеком в эти минуты. Ведь работать ему в нашем пижонском институте было явно не по себе.

Иногда товарищ Мелехов устраивал посреди семестра проверку знаний какого-нибудь раздела марксизма. Он приносил небольшой список вопросов, на которые надо было коротко ответить каждому студенту на следующем занятии. И вот, когда это контрольное занятие подходило, то студенты моей группы умоляли меня отвлечь товарища Мелехова от проверочного опроса, переключив все его внимание на себя, задавая ему содержательные или каверзные вопросы. Так оно и происходило. Он в очередной раз увлекался, объясняя мне что-то, а если я решался еще и возразить ему, найдя какое-либо противоречие в данной науке, то остановить его было просто невозможно. Я подозреваю, что он считал себя крупным, но непризнанным теоретиком марксизма-ленинизма. Мне эти розыгрыши доставляли удовольствие. Я представлял себе, что подтруниваю над самим Хрущевым. Надо сказать, что Никиту Сергеевича определенная часть нашей интеллигенции сразу же невзлюбила. И это, несмотря на то, что он разоблачил культ Сталина и ввел заметные послабления, которые получили название «хрущевской оттепели». Постепенно стало ясно, что страной будет править неотесанный, малокультурный мужик. Ну, и моментально появилось множество популярных анекдотов про него. Многие тогда старались посмотреть его живые выступления по телевидению, которые транслировались сразу же после его прилета из многочисленных поездок по стране. Обычно происходило это в дневное время, когда он прямо с аэродрома отправлялся в телестудию и, находясь явно в подпитии, нес такую ахинею, употребляя иногда нецензурные выражения, путая падежи, числа и склонения, что просто ушам не верилось. Затем, в вечерних новостях, все это было отредактировано, приглажено и значительно сокращено. И было уже неинтересно. А товарищ Мелехов, похожий на него как две капли воды, был тут, под рукой, и по-своему олицетворял собой советскую идеологию.

Так вот, была в его туалете одна деталь – бурки, в которых он постоянно приходил на занятия. Кто не застал этого изделия, вряд ли оценит по достоинству мой поступок. Но, попытаюсь объяснить. Бурками назывались узкие сапоги до колен, с голенищами из тонкого белого войлока. Нижняя часть была из коричневой кожи, которая переходила в две тонкие полоски, спереди и сзади, идущие вверх, вдоль всего голенища. Верхняя кромка бурок также была из коричнево кожи. По-своему они были красивы. Этакий комбинированный бело-коричневый вариант военных сапог, но более элегантный, для мирного времени. Согласно неписаным законам советской моды, еще с довоенных времен, бурки носили начальники среднего ранга, а также те, кто хотел ими казаться. Откуда они взялись в советской действительности, я не точно знаю. Могу только предположить, что с Кавказа. Их популярность - это такая же загадка, как довоенная мода на тюбетейки, на гитлеровские усики под носом, на рубашки-косоворотки, белые кепки с высокой тульей и многое другое. У нас дома тоже имелись бурки. Их иногда носил мой отец, бывший не только преподавателем психологии, но еще и секретарем партбюро в Московском Государственном Пединституте им. Ленина. Это был особый шик сталинских времен. Но тогда, среди московских пижонов они считались символом жлобства. И вот однажды мне пришла в голову замечательная мысль. Сделать некий перформанс, или, как это назвали бы хиппи 70-х – «хэпеннинг». Я сказал своим друзьям-пижонам с разных курсов, что на большой перемене в вестибюле первого этажа я покажу нечто экстраординарное. Институтский вестибюль был испокон веков «плешкой», местом где постоянно «тусовались» студенты, проводя время в увлекательных беседах, сплетничая, «кадрясь», рассматривая друг друга, набираясь ума-разума у старших, или делясь опытом с младшими. А большая перемена, которая длилась больше часа, была самым любимым временем. Иногда я приходил в институт только ради того, чтобы «отметиться» там именно в это время.

Товарищ Мелехов на фоне большинства преподавателей – классиков советской архитектуры, этаких аристократов с сигарами и в бабочках – выглядел белой вороной, и пользовался особой популярностью среди студентов. Над ним подсмеивались, но только так, чтобы он не заметил. Иначе можно было поиметь не простую задолженность по марксизму. Устраивая этот розыгрыш, я определенно рисковал, но, зная наивность товарища Мелехова, не опасался. Одно из занятий по марксизму, согласно расписанию, проходило как раз перед большой переменой. Именно в этот день я попросил своего отца дать мне его бурки. Он удивился, прекрасно зная мое отношение к старой советской моде, но дал, даже не спросив, для чего они мне понадобились. С утра я надел их, и чтобы не позориться по пути в институт, опустил на них брюки, так что снаружи была видна только их нижняя часть, напоминавшая простые коричневые ботинки, какие носил весь наш народ. Придя в институт и дождавшись занятия по марксизму, я пошел в туалет и заправил брюки в бурки, как это делали все, кто их носил.  На этот раз я заготовил особенно каверзный вопрос, но задал его лишь перед самым звонком, с тем расчетом, что товарищу Мелехову придется объяснять мне все уже во время большой перемены. Так оно и произошло. Мой вопрос так тронул его, что он принялся обстоятельно излагать суть ответа. Но тут прозвенел звонок, и занятие окончилось в самом начале его объяснения. Я уже считался его любимчиком и мог рассчитывать на неформальные отношения. Поэтому, когда я предложил проводить его вниз, то есть в вестибюль, то он согласился и продолжал развивать свою мысль. Когда мы вышли в вестибюль, там уже собрались мои друзья, предупрежденные мной. Тогда я осмелился взять его под-руку. Мне кажется, то, что они увидели, было «посильнее, чем «Фауст» Гете». Два человека, одетые в одинаковые бурки, под-ручку, мирно, «в ногу», расхаживали по вестибюлю и о чем-то дружески беседовали. Один из них был тем, кого все побаивались, своеобразным институтским пугалом, другой – пижоном-штатником, джазменом и известным «сачком». Пройдя так два-три круга, и убедившись, что все это видели, я сжалился над ничего не подозревавшим товарищем Мелеховым и прекратил «хэпеннинг», поблагодарив его за объяснение. Сейчас мне немного стыдно за то, что я тогда сделал. Но, в студенческие годы мы вообще были жестче и нетерпимее, устраивая розыгрыши гораздо более хлесткие, чем этот. Чаще всего объект «хэпеннинга» все-таки догадывался, что над ним издеваются, и тут уж все решало, насколько у него развито чувство юмора. В случае с марксистом Мелеховым этого, слава Богу, не произошло, он так ничего и не заметил, а то не сносить бы мне головы.