Все записи
12:11  /  11.10.19

464просмотра

Дамоклов меч или шоколадная история

+T -
Поделиться:

Приближалось лето 1954-го года. Я заканчивал первый курс своего института, и пора было подумать о том, как провести летние каникулы, первые студенческие, самостоятельные каникулы. Ведь до этого я, как и большинство советских детей, проводил каждое лето в пионерском лагере, под надзором вожатых. Ни о каких Черноморских курортах, Прибалтиках или подмосковных домах отдыха не было ни малейшего представления. Все это было впереди. Год учебы в институте в корне перевернул все представления о жизни. Появились новые друзья, среди которых были не только однокурсники, но и видавшие виды, прожженные молодые люди со старших курсов, казавшиеся совсем взрослыми. Некоторые из них имели отношение к компаниям, недоступным для меня ранее. Вообще, само понятие «компания» было тогда принадлежностью студенческой, и уж никак не школьной жизни. Насколько я помню, под этим словом подразумевалось сборище людей более или менее одного круга где-нибудь на квартире или в комнате общежития. Проще говоря, это были вечеринки, где, с одной стороны, встречались старые знакомые, а с другой – была возможность познакомиться с каким-нибудь новым человеком, поскольку в компанию парни нередко приводили новых девушек. В некоторых компаниях, куда я иногда попадал, можно было встретить тех, кого принято называть «золотой молодежью», - детей крупных партийных работников, дипломатов, известных ученых. Таким же образом я близко познакомился и с представителями совсем иной, весьма узкой группы столичной молодежи. Это были лихие молодые люди, которые, рискуя многим, занималась доставанием и перепродажей заграничных шмоток и пластинок, а то и валюты. И это не было профессией, скорее – экстремальным видом развлечения, с пользой для себя. Шмотки сперва носились, а потом уже перепродавались, причем только хорошим знакомым. Понятия «фарцовка» еще не существовало. Свободное время проводилось в ресторанах, на полуподпольных «ночниках», как назывались ночные вечера танцев в некоторых институтах, или на «хатах». Начав студенческую жизнь, и имея кое-какой опыт и связи, приобретенные на «Бродвее» еще в школьные годы, я начал постепенно приобщаться к этой новой, захватывающей действительности.

Естественно, что студенческая жизнь полностью заслонила прошлые привязанности. Жизнь двора, имевшая еще недавно такое значение, потеряла всякий смысл, став частью прошлого, частью детства. Как-то сами собой забылись закадычные дворовые друзья, с которыми было столько пережито. Странно, но они как-то исчезли не только из памяти, но и физически, из поля зрения, перестав даже случайно попадаться во дворе или по дороге от дома к метро. Кто-то, не попав в институт, ушел служить в армию, кто-то из дворовых блатных сел в тюрьму, а некоторые разъехались в другие районы Москвы. Не менее странным оказалось и то, что полностью прекратилась связь со школьными товарищами, с родным классом. Ведь с большинством из них я проучился все десять лет, а с некоторыми из одноклассников возникла, казалось бы, нерушимая дружба навеки. Но нет. Став студентами, все поначалу как будто забыли друг друга. Какие-то контакты восстановились гораздо позднее, да и то больше по причине любопытства, или обычной ностальгии по детской школьной романтике, но ненадолго. Жизнь постепенно вносила свои поправки, разводя судьбы, выявляя - кто есть кто. Одни становились преуспевающими приспособленцами, вступали в партию, успешно делая карьеру. Те, кто не хотел «продаваться» и приспосабливаться, постепенно «выпадали в осадок», присоединяясь к довольно узкому кругу людей полудиссидентского настроения.  Это означало отказ от карьеры и всех, связанных с нею благ, вызывая некий комплекс неполноценности и ряд проблем во взаимоотношениях с близкими родственниками. Остальные вливались в обычную массу так называемых «простых советских людей», живших по инерции, спокойно, стараясь не задумываться над тем, что происходит вокруг, не подвергая анализу или сомнениям свое существование. Лишь немногим удавалось добиться успеха, лишь за счет способностей и профессионализма. Так что, старая школьная дружба редко выдерживала испытание временем. 

А пока, в первый год после школы у меня все-таки сохранились отношения кое с кем из школьных друзей. Одним из них был некий Веня, человек тихий и даже робкий. Он никогда не претендовал на лидерство в классе, но, тем не менее, пользовался определенным уважением по причине особой внутренней целеустремленности и порядочности. Учась в школе, он уже сам для себя определил призвание, выражавшееся в каком-то особом интересе к истории. Но не к древней, а к самой современной. Еще в десятом классе, в сталинские времена, он, не без риска, начал собирать материалы и слухи о жизни Вождя народов, а, поступив на исторический факультет МГУ, продолжил свои исследования по этой части, не дожидаясь разоблачения культа личности. Все это происходило втайне, не афишировалось. О его небезопасном хобби знали только очень близкие друзья. Несмотря на устоявшиеся дружеские отношения, мы с Веней были во многом абсолютно разными людьми. Я свои увлечения, тоже небезопасные тогда, наоборот, старался всячески афишировать и даже пропагандировать. В отличие от Вени, меня с ранних лет притягивало все, что было связано с зарубежной культурой, особенно американской. Не смотря на все запреты и идеологические наставления в школе и дома, я умудрялся всеми правдами и неправдами получать информацию о том, что происходило в современной музыке, литературе или живописи за рубежом. Даже те крохи запретных знаний, которые удалось охватить, создали некий культурный багаж, породивший у меня особое самосознание. Мне стало казаться, что я являюсь как бы иностранцем, живущим в советском обществе. Неизбежным следствием такого состояния души стало, мягко говоря, неприятие толпы, презрение к тем, кто не интересуется всем тем, что известно мне. Ну, а уж если приходилось сталкиваться с нападками на любимый джаз, или, скажем, на абстракционизм, то приятное чувство снобизма и собственного превосходства перерастало в ярость и порождало печальные мысли о том, я здесь чужой.  А на душе оставался потом нехороший осадок, сродни озлобленности. Естественно, что вести себя, а главное – выглядеть, как все остальные, я не мог себе позволить. Здесь закон единства формы и содержания лишний раз проявлял свою неизбежную марксистско-гегелевскую правоту. Постепенно отыскав в Москве представителей узкого круга «штатников», и став одним из них, я научился одеваться и вести себя как предполагаемый американец.  

Веня же, выросший в очень скромных условиях, живя вдвоем с матерью в комнате коммунальной квартиры, внешне почти не выделялся. У него не было средств для приобретения из-под-полы дорогостоящих “фирменных” костюмов, рубашек, галстуков или ботинок, но, самое главное, не было особого желания и энергии доставать все это, знакомиться с фарцовщиками или “кадрить” иностранцев в отелях. Тем не менее, его неординарный по тем временам внутренний мир не мог не сказываться на каких-то особых проявлениях во внешнем облике. Он, подобно мне, не мог позволить себе выглядеть как все. Как прирожденный историк, Веня нашел себе свой способ внешне выделиться из толпы. Он создал странноватый образ осовремененного чеховского героя-интеллигента, человека из недалекого дореволюционного прошлого, перенесенного в настоящее. Это выражалось в подборе каких-то неимоверных сюртуков старого покроя, манишек с пристежными воротничками, странных туфель с утиным носом, оставшихся с нэпмановских времен. Тогда, в середине 50-х, все это еще можно было отыскать в сундуках у родственников и знакомых или на рынках, в палатках по скупке вещей у населения. И человек, одетый во все эти необычные вещи, действительно обращал на себя внимание. Но при этом он вызывал у обычных людей скорее удивление или даже улыбку, но отнюдь не раздражение и злобу, как в случае с теми, кто был одет во все броское, да еще заграничное. Как ни странно, но в среде молодых пижонов-модернистов образ человека из прошлого встречал понимание, поскольку у многих из нас сидела в глубине души щемящая тоска по ушедшей России начала века. Я, например, став студентом, начал скупать в букинистических магазинах и читать от корки до корки разрозненные номера популярного до революции журнала «Нива». 

Особо яркой и характерной деталью облика Вени была одна замечательная вещь - пенснэ. Оно бросалось в глаза моментально. Если, скажем, пиджак старинного покроя мог быть одет кем угодно по бедности или случайно, то пенснэ тогда уже не носил никто, даже люди прошлых поколений. Это был явный вызов. Где и как он достал эту редкость, трудно себе представить. Странным и нелепым было то, что в пенснэ Веня напоминал отнюдь не доброго чеховского интеллигента, а скорее его полную противоположность – палача царской семьи Якова Михайловича Свердлова. Пенснэ состояло из зажима на пружине, который как бельевая прищепка крепился к переносице, и двух стекол безо всякой оправы, приделанных по обе стороны этого зажима. Единственно, чего не было на пенснэ моего друга, так это тонкой цепочки, которая иногда крепилась одним концом к стеклу, а другим – к лацкану пиджака. И тогда его можно было небрежно ронять с переносицы, без риска разбить стекла. Так вот, Веня позвонил мне и предложил странную вещь: поработать вместе с ним летом в пионерском лагере в качестве пионервожатого. Во-первых - можно заработать хоть какие-то деньги, а главное - это лагерь от крупнейшей в СССР шоколадно-кондитерской фабрики, где у Вени есть знакомая женщина в профкоме, а это значит - можно в дальнейшем иметь доступ ко всей сладкой продукции, бывшей тогда дорогим дефицитом. Сперва такое предложение показалось мне полнейшим абсурдом. Уж больно не вязался мой образ американизированного пижона с понятием “пионервожатый”. Веня, почувствовав мою первую реакцию, уточнил, что на самом деле надо будет выполнять обязанности не вожатого, а педагога. Педагог отвечает лишь за моральный и политический уровень вверенных ему пионеров. Это обстоятельство было весьма существенным, поскольку с любым пионером может произойти на природе что угодно, а уследить за всеми, особенно во время бурных игр или купания, - дело непростое. Когда я осознал до конца суть предложения, сделанного Веней, что-то шевельнулось в моей душе. Нахлынули воспоминания обо всем, что происходило со мной в пионерском лагере, начиная с голодных послевоенных лет, когда я, младший школьник, ждал с нетерпением каждого воскресенья, когда разрешалось приезжать родителям и привозить “передачки” - так, по-тюремному, назывались кульки с едой, - и, кончая последним годом, когда я стал одним из тех, кто наводил свои порядки в лагерной жизни, не взирая на контроль комсомольского начальства. Вспомнилась и тайная, безнадежная влюбленность в одну из пионерок, окрасившая в грустные тона все пребывание в лагере того года. Так незаметно созрело желание все-таки попробовать себя в качестве пионерского наставника.

Лагерь оказался гораздо более масштабным, благоустроенным и богатым по сравнению с тем, к чему я привык за свою бытность пионером. Соответственно, и стандарты пионерской жизни соблюдались здесь заметно строже. Построения на утреннюю и вечернюю линейку, подъем флага, спуск флага, горн, барабанная дробь, пионерский салют, обязательное ношение красного галстука и формы - все это я наблюдал уже со стороны, с иронией в душе, которую приходилось тщательно скрывать. Вдобавок, с первого же дня я ощутил, как заметно отличается по своему духу этот типично пролетарский лагерь от того, где я провел свои пионерские годы, в окружении детей работников института –«МГПИ им. Ленина».  А здесь и пионеры, и пионервожатые – все имели прямое отношение к шоколадной фабрике. По воскресным дням к ребятам приезжали их родители, вернее - матери. В большинстве своем это были работницы фабрики. С некоторыми из них я познакомился ближе, особенно после того, как их дети поделились с ними своими впечатлениями от «педагога» и его ночных рассказов. И вот однажды, разговорившись с одной из таких мамаш, я высказал предположение, что конфеты, которые нередко привозят детям в “передачках”, очевидно достаются работницам бесплатно, за счет предприятия. “Да что Вы!” - воскликнула мамаша “У нас с этим строго!”. Так я узнал, что фабрика никаких подарков работницам не делает, а любая попытка вынести незаметно что-либо за ее пределы строго карается. Выяснилось, что совсем недавно одна из подруг рассказчицы получила год тюрьмы за то, что хотела вынести в чулке две карамельки, да на проходной ее обыскали и поймали.

Вернувшись в Москву и приступив к занятиям в институте, я стал постепенно забывать о своем пионерлагерном эскперименте. Ностальгия по детству была окончательно удовлетворена и повторять этот, в общем-то, тоскливый опыт было уже ни к чему. Но вот, где-то в начале октября, объявился Веня и сказал, что начальство лагеря и профком фабрики остались очень довольными нашей работой, и от них поступило предложение к нам зайти как-нибудь на фабрику. Я сразу не понял, что мне делать на фабрике, но Веня объяснил, что это, скорее всего, связано с какими-нибудь грамотами или с угощением нас шоколадными изделиями. Но об этом они открыто по телефону говорить не стали. “Ну, это другое дело” - подумал я. Меня привлекла в этом приглашении банальная причина - бесплатно, “на халяву”, получить что-то, даже если это «что-то» тебе не очень-то и нужно. “А за одно посмотрю, как делают шоколадные конфеты” - решил я, тем более, что до сих пор ни на одном производственном предприятии мне бывать не приходилось. В назначенное время мы с Веней встретились после лекций у кинотеатра “Ударник” и пошли вдоль пустынной набережной, удаляясь от привычного московского пейзажа в промышленную зону, представляющую собой некий исторический островок в центре города, омываемый Москвой-рекой и ее притоком. Когда мы шли мимо старинных заводских корпусов из красного кирпича, перемежающихся ржавыми металлическими конструкциями, воротами, складами и лабазами, то невольно приходила в голову работа В.И.Ленина “Развитие капитализма в России”. Картина была мрачная. Необычным было и то, что сразу после оживленной московской атмосферы с ее суетой, прохожими и уличным движением, мы оказались в совершенно безлюдном и тихом пространстве. Наконец, найдя фабричные ворота и бюро пропусков, мы с Веней попали на территорию этого довольно большого предприятия, разыскали административный корпус, а в нем - нужную нам комнату. Председатель профкома, тактичная и мягкая женщина средних лет встретила нас очень любезно, коротко поблагодарила за работу с пионерами и как-то сразу перешла к прозе. Сказав, что у нее срочные дела на производстве, она вызвала одну из сотрудниц и передала ей своих почетных посетителей. А сама распрощалась, сказав напоследок, что мы можем приходить еще, когда захочется, только предварительно позвонив, чтобы выписать пропуска.

И вот, двое любителей бесплатных удовольствий двинулись вслед за женщиной в белом халате, вдоль по коридорам, пока не достигли заветной двери, ведущей в довольно просторную комнату, явно оборудованную специально для приема спец-гостей с целью кормить их до отвала продукцией фабрики. Это стало ясно сразу же после осмотра помещения. Ничего лишнего, все предельно функционально. В центре комнаты - длинный стол, обитый белой, хорошо начищенной жестью. У стены на тумбочке смонтирован титан для кипятка. Никакой мебели, лишь стенные шкафы высотой до самого потолка. Достав связку ключей, работница, молча, пооткрывала несколько из этих шкафов и достала с полок большие картонные коробки, ставя их по очереди на стол. Затем она вывалила содержимое коробок прямо на жестяную поверхность и достала откуда-то две алюминиевые кружки. Убрав пустые коробки обратно, она закрыла шкафы и, сказав одну лишь фразу: “Кипяток в титане”, равнодушно удалилась. Было видно, что для нее это привычная процедура. Я сперва не понял, причем здесь кипяток и эти неказистые кружки, но уже через несколько минут все стало ясно. На столе находилась гора, состоящая из самых разнообразных изделий. Здесь были целые плитки шоколада в обертках, обломки плиток, но уже без оберток, шоколадные медали в золотой фольге, довольно объемистые фигурки зайцев, кошечек или медвежат, не говоря уже о множестве конфет самых разных сортов. В большинстве своем это был брак, то есть “бой”, но нередко попадались и полноценные на первый взгляд изделия. Оставшись наедине с этим изобилием, мы с Веней осознали вдруг всю нелепость ситуации и нас охватил какой-то дурацкий, беспричинный смех. Отсмеявшись, как дети, мы подошли к столу и стали разглядывать эту кучу сладостей. Моя рука машинально потянулась в первую очередь к продукту, который мне никогда не доводилось пробовать. Это был шоколадный заяц, которого, очевидно, начали выпускать совсем недавно. Он оказался неожиданно легким для своих размеров. Чтобы съесть его, надо было решиться, с какой части тела начинать, с уха, лапки, хвоста или прямо с головы. В любом случае возникало странное ощущение чего-то живодерского, недоброго. “Ничего себе подарок для ребенка” - мелькнула мысль. Как только я попытался откусить что-нибудь от зайца, тот сразу лопнул и развалился на части, поскольку внутри был полым. Тонкие, изогнутые заячьи осколки стали моментально таять в пальцах, их надо было поедать как можно скорее. Вообще, как только мы остались одни в этой гостевой комнате, я не мог избавиться от навязчивого состояния какой-то спешки, как будто мы ограничены во времени и обязаны будем покинуть это помещение по возможности скорее. Это мешало спокойно наслаждаться изобилием, предоставленным в наше полное распоряжение. А на столе лежал запас шоколадных продуктов, в десятки, если не в сотни раз, превышающий физические возможности любого сладкоежки.

 

Попробовав затем “Мишек”, “Белочек” и пару небольших шоколадных медалей в золотой фольге, я решил было приступить к плиткам, но почувствовал, что во рту все слиплось, и проглотить горьковатую слюну уже почти невозможно. Было затруднено и нормальное дыхание ртом, так как в горле булькали густые шоколадные пузыри. Здесь и пришла на помощь алюминиевая кружка, а также титан с кипятком. Конечно, лучше было бы пить не просто горячую воду, а заварку чая, причем хотя бы из стеклянных стаканов. Но для утоления первого приступа жажды и обычный кипяток показался спасением. Правда, пить из раскаленной кружки было поначалу трудновато, обжигало губы и пальцы. Но, через некоторое время все-таки удалось запить все съеденное, что позволило приступить ко второй попытке. Распечатав одну из плиток шоколада, и с трудом съев несколько долек, я понял, что на большее сил у меня не хватит. Постепенно меня начало слегка подташнивать, и никакая вода уже не помогала. Приблизительно в таком же состоянии пребывал и Веня. Переглянувшись, мы поняли друг друга, и решили заканчивать это мероприятие. Шоколадная гора на столе практически не уменьшилась. Пиршество оказалось коротким и не таким уж романтичным, как представлялось. Но приключение все-таки состоялось, и для себя я расценил это как забавный случай, о котором можно было бы рассказать в компании, чтобы удивить знакомых. Правда, хозяйка профкома, прощаясь с нами, как раз попросила об этом посещении по возможности не распространяться. Оно и понятно - простых людей сюда просто так на экскурсию не водят. Когда мы с Веней покидали здание фабрики, нам пришлось выходить через типичную заводскую проходную с вращающимся турникетом. Сонная вахтерша даже не обратила на нас внимания, хотя в руках у каждого из нас был портфель с учебниками. Это обстоятельство, упущенное сознанием в тот момент, всплыло лишь потом, сыграв свою роковую роль.

В самом начале зимы, Веня снова объявился и уже, скорее в шутку, спросил, а не сходить ли снова на шоколадную фабрику. Я не стал отказываться, хотя и энтузиазма особенного не было. Единственно, что привлекало, так это желание попробовать лучше справиться с процессом поедания. То есть, используя прошлый опыт, более размеренно, не торопясь, не набрасываясь, чаще запивая кипятком, более изысканно выбирая ассортимент, постараться по-настоящему насладиться этой, в общем-то, редкой возможностью. Далее все повторилось с удивительной простотой. Звонок по телефону в профком, заказ пропусков, комната для приема гостей, стол, блестящий своей жестяной поверхностью, молчаливая работница с ключами, коробки, гора шоколада и полная свобода выбора. В этот раз все прошло неторопливо и значительно спокойнее. Но много съесть все равно не удалось. Пресыщение наступило неотвратимо быстро, принеся с собой один неприятный эффект - чувство окончательного обесценивания шоколада. Когда в жизни наступает момент потери интереса к чему-либо, что еще недавно было ценным для тебя, то возникает какое-то сожаление, а главное - неприятное ощущение пустоты. В моей жизни такое произошло впервые, но позднее это не раз повторялось в отношении различных привязанностей. Я помню, как вдруг разлюбил рисовать, как позднее абсолютно потерял интерес к купанию в море, как ослаб интерес к кино, к игре в карты и на бильярде… При этом приходилось учиться возмещать каждую такую потерю при помощи рационального убеждения себя в том, что ты теперь более свободен, и не так зависим от необходимости потакать прежней привычке. Наевшись до полутошноты во второй раз, мы собрались уже уходить, но тут мне пришла в голову пижонская мысль, которой я сразу же поделился с Веней. - А что, если прихватить из всего этого изобилия по несколько плиток шоколада для того, чтобы, придя завтра в институт, войти в аудиторию перед началом занятий и кинуть все эти плитки на преподавательский стол с криком “на шарап!”. Вот будет хохма! Ведь для большинства студентов, особенно приезжих из провинции, шоколад был тогда просто недоступен, поэтому такой жест мог бы показаться по-настоящему снобистской, дурацкой выходкой, что и требовалось.

До этого я никогда даже и представить себе не мог, что возьму хоть что-нибудь чужое. А то, что пришло в голову, совсем не казалось воровством, поскольку все эти плитки предназначались для угощения и были уже как бы ничьими, да еще и бракованными, так что, никакой материальной значимости не представляли. Внутренним оправданием возможности взять с собой несколько плиток было еще и сознание того, что я мог бы их съесть на месте, и тогда бы их все равно не стало. Но я же их есть не стал, а решил съесть потом. Какая разница, когда и где их есть. Желание попижонить в институте как-то заглушало все доводы против такого поступка. Что касается одного из важных моментов - страха, что могут поймать, и тогда тюрьма, то его, как ни странно, почти не было. Наоборот, присутствовала уверенность, что никто нас ловить не станет, что мы гости, друзья фабрики. Тут-то и вспомнилось, как мы совершенно спокойно выходили в прошлый раз через проходную, что на вахте нас никто ни о чем не спросил, и турникет свободно вертелся. Я, так же, как и Веня, был настолько уверен в том, что никакого риска, да и ничего плохого в этом практически нет, что, когда мы двинулись на выход, положив в свои портфели по пять-шесть больших плиток шоколада, я не испытал ничего, похожего на страх.

Пройдя через двор, мы вошли в проходную, где на табурете полудремала вахтерша, одетая в серо-зеленый ватник. Это была типичная представительница производственной “вохри”, особой породы советских людей. Женщина без возраста и пола, без чего-либо запоминающегося во внешности. Когда мы уже двинулись в узкий проход с турникетом, то оказалось, что вертушка заблокирована, то есть не крутится. Пришлось остановиться. В этот момент вахтерша вдруг встала со своего табурета и подошла к турникету с другой стороны. “А что там у вас в портфелях?”- строго спросила она. Подчиняясь приказу, Веня, стоявший ближе к вахтерше, оцепенев, как сомнамбула, механически открыл свой портфель. Вахтерша запустила туда руку и сразу вытащила шоколадную плитку. Из сонной, рыхлой бабы она в один миг превратилась в подобие бдительного пограничника Карацупы и его собаки, лихо бросилась куда-то в сторону и с криком: “Не двигаться! Стоять на месте!” - геройски повисла на рубильнике. Раздался мерзкий, дребезжащий звук не то сирены, не то многократно усиленного школьного звонка. В это мгновение произошла одна странная вещь: пенснэ, которое Веня носил постоянно, вдруг соскочило с его переносицы и упало на кафельный пол проходной, разбившись вдребезги. Но Веня находился в каком-то трансе и даже не обратил внимания на довольно значимую для него потерю. Со мной тоже происходило нечто странное. Я как будто попал в другую реальность, типа сна, с надеждой, что это должно вот-вот закончиться. В недрах проходной все еще противно звенело, а из незаметной до этого маленькой дверцы в стене легко и быстро вышел «особист», тоже типичный представитель специфического племени советских людей. Это был сухой, высокий человек в военной форме, но без погон. Поэтому и весь его облик ассоциировался не столько с армией, сколько просто с властью. А еще с каким-то подсознательным ужасом. Характерно, что его гимнастерка и галифе были далеко не новые, даже выцветшие, но очень аккуратно выглаженные и подогнанные по фигуре. Скорее всего, форма эта осталось еще со времен войны и сохранялось им как реликвия. Безо всякой паники, в отличие от вахтерши, особист по-деловому попросил нас пройти за ним в ту самую комнатку, откуда он только что выскочил. Уже сама обстановка комнаты носила признаки начала чего-то нового, страшного, неизведанного, связанного с допросами, конвоем, лишением свободы.

Здесь были голые стены, стол, стул и скамья, очевидно, как в тюрьме. Особист усадил меня и Веню на скамью, рядком, сам сел напротив, выложил все содержимое наших портфелей на стол и начал составлять протокол - имя, фамилия, где родились, где работаете или учитесь, кто родители, и так далее.  На вопрос, как и зачем попали на фабрику, пришлось рассказать всю предысторию, ссылаясь на профкомовскую покровительницу. Когда дело дошло до плиток, Веня, подобно утопающему, хватающемуся за соломинку, опередив меня, зачем-то заявил, что мы их купили в магазине и принесли сюда с собой. “А вот это мы сейчас выясним” - сказал особист, впервые проявив признаки раздражения, поскольку ложь была явной и нелепой. Он встал, вышел из комнаты, чтобы позвонить с вахты в профком и связаться с начальством фабрики. Время как бы остановилось.  В ожидании особиста, мы с Веней сидели на лавке, постепенно, каждый про себя, начиная понимать, во что мы влипли. И вот тогда произошел эпизод, который врезался мне в память на всю жизнь. Случаи такого типа запоминаются по причине своей сюрреалистичности, полной нелепости и неожиданности.  В комнату, где понуро, не разговаривая друг с другом, внутренне привыкая к случившемуся, сидели пойманные с поличным друзья по несчастью, вошла, а лучше сказать - тихо вкатилась, как ком, уборщица, или, как их зовут - “нянечка”, еще один типичный представитель особого племени советских людей. Это была тоже без возраста, но явно немолодая женщина какой-то сибирско-поволжской национальности, скорее всего - татарка. Закутанная в серую теплую шаль поверх синего рабочего халата, из-под которого виднелись резиновые галоши, как тапочки одетые на толстые шерстяные носки, она тихо продвигалась от двери к середине комнаты, старательно протирая каменный пол мокрой тряпкой, намотанной на широкую щетку. Когда она придвинулась вплотную ко мне, я заметил, что у нее круглое как луна, рябое лицо с узкими щелками глаз, из-за чего казалось, что она все время чему-то улыбается. Перекатываясь с места на место и тихо, не то пыхтя, не то бормоча что-то под нос, она прошлась мокрой, грязной тряпкой прямо по моим ботинкам, так, как если бы это был участок пола. Неприятное ощущение привело меня в чувства, я как-то встрепенулся и хотел было сказать что-нибудь, типа: “Ты что, бабка, не видишь, где трешь?”, но в этот момент она сама вдруг тихо произнесла сочувствующим, даже заговорщическим тоном следующую фразу: «Давно воруитя?». Здесь произошло неожиданное – мы с Веней рассмеялись, уж больно все это было комично и нелепо. Удержаться было невозможно. Чувство юмора в тот момент оказалось сильнее стресса, сильнее тоски и страха. Это был настоящий «черный юмор».

Но тут появился особист и все вернулось на свои места, а вскоре подоспела и сама председательница профкома, у которой на лице была заметна тревога и растерянность. Она была раздосадована и явно переживала за своих гостей, прекрасно зная, чем обычно кончаются такие случаи. Ее особенно расстроила эта выходка с легендой о приносе шоколада с собой, тем более, что обычно на каждой плитке, вернее, на обертках, печатались серийные номера, а в специальных книгах регистрировалось, куда направлялась та или иная продукция. Так что, в городской магазин наши плитки попасть явно не могли. В эти мгновения мне пришлось испытать чувство жгучего стыда перед этой женщиной – хозяйкой профкома, которая даже в таких обстоятельствах не отреклась от двух бедолаг, вела себя сдержанно, а главное - не лебезила перед особистом. Перед тем, как попрощаться, она сказала, что в настоящий момент она помочь ничем не сможет, поскольку нарушение закона уже запротоколировано и дальше все должно идти автоматически, согласно уголовному кодексу. Но, что она постарается сделать все, чтобы смягчить последствия происшедшего. Правда, сказано это было без особого энтузиазма. Она ушла, а особист еще некоторое время продолжал свое нудное дело по заполнению бумаг, оформлению протокола допроса, уточнению данных и чего-то там еще, уже не имевшего для меня никакого значения. В голове свербила мысль о нелепом переломе в жизни, о необходимости как-то приготовиться к новой действительности, к концу беспечной жизни. Особенно раздражало сознание того, что пустячная, глупая шутка может обернуться такими неадекватными последствиями, что виноват в этом сам, валить не на кого. А от себя уже никуда не денешься. Когда все формальности были проделаны, особист вдруг сказал, что мы можем идти по домам, что нас вызовут повестками, когда придет время. Это было так неожиданно, что я даже не сразу поверил. Я был убежден, что на свободу мы больше не попадем, что повезут нас отсюда в «воронке», куда-нибудь в камеру предварительного заключения. Ведь мы были пойманы с поличным, как воры. Я прекрасно помнил эти зловещие рассказы пионерских мамаш о том, что бывало за пару вынесенных карамелек. А тут по пять дорогих плиток шоколада. Тем не менее, факт был на лицо - нас отпускали до поры до времени.

В состоянии оцепенения мы с Веней вновь проследовали мимо той же вахтерши, которая на этот раз на нас никак не прореагировала. Выйдя за территорию фабрики, мы очутились на пустынной набережной со своими злополучными портфелями, которые приобрели некое дополнительное, зловещее значение, став не то соучастниками, не то орудиями преступления. Наступало то самое время, когда уже почти стемнело, несмотря на пять или шесть часов вечера. Это была противная, ненавистная мне пора, когда ты еще не свыкся с сознанием наступившей зимы, еще не привык в очередной раз к холодной московской слякоти. Дул пронзительный сырой ветер, ноги вязли в снежной каше. Отойдя немного от проходной, мы невольно и одновременно остановились. Очевидно, наступил момент, когда можно было впервые более спокойно осмыслить произошедшее. Я почувствовал, что мне как-то не по себе, что судьба, очевидно, ломается. А еще был стыд за всю эту глупость. Стыдно было главным образом перед самим собой, да, в общем-то, и перед Веней, который оказался свидетелем того жалкого положения, в котором мы оказались. С другой стороны, то обстоятельство, что я и сам свидетель Вениной глупости тоже радости не приносило. Мы стояли на ветру, на этой вечно продувной, мрачной набережной и даже не знали, с чего начать разговор. В это время я, начав слегка замерзать, сунул руку в карман своего пальто и вдруг наткнулся пальцами на какой-то острый предмет. Я вынул его и обомлел. Это была та самая дужка от вениного пенснэ. Веня, увидев, казалось бы, ценную для него находку, даже не среагировал. Он просто взял ее у меня и спрятал в карман. Тем не менее, эта находка послужила поводом для возврата к реальности. Как бы очнувшись, мы подняли воротники пальто и, ежась, быстро зашагали по набережной, подальше от этого фабричного кошмара, к ближайшей станции метро «Библиотека им. Ленина». По пути говорить ни о чем не хотелось. Единственно, что напрашивалось для обсуждения, это возможность существования хоть какой-то надежды легко отделаться при заступничестве нашей профсоюзной покровительницы. В метро мы поскорее расстались. Хотелось остаться наедине с собой, собраться с мыслями и уже, не отвлекаясь ни на что, представить возможные варианты будущего в более реальном свете, без той панической растерянности, которая, постепенно утихая, переходила в новое, постоянно-тоскливое настроение. Сразу представились наиболее скорые и пока мелкие из предстоящих неприятностей, связанных с вызовом в деканат, с последующим отчислением из комсомола и института. А дальше – суд… Это был стандарт, уже проверенный на горьких судьбах тех, кто уже прошел через что-то подобное, провинившихся на нарушении либо советской морали, либо уголовного кодекса. Такое бывало не часто, но об этих   случаях в студенческой среде не забывали, а о пострадавших иногда даже ходили легенды. Ну, а о том, что будет с моими родителями, даже и подумать было страшно.

Вот здесь-то и началось то, что можно назвать «ситуацией Дамоклова меча». Придя на следующий день в институт, я как-то по-новому стал чувствовать себя в аудитории, среди своих однокурсников. Наступило некое отстранение, как будто я здесь уже чужой. Сознание того, что вся эта студенческая среда с её специфическим образом жизни, радостным и беззаботным, скоро перестанет быть моей средой, подсказывало, что пора настраиваться на другой лад. Ведь, попав неподготовленным в совершенно другую обстановку, можно и свихнуться. Я прикинул внутренне, что в запасе есть какое-то время, пока в отдел кадров института не дойдет бумага, где будет сообщено о попытке хищения нами шоколада с территории фабрики. Повинуясь какому-то подсознательному импульсу, я решил не рассказывать ни одному человеку о случившемся, хотя носить в себе этот камень было не просто. Что касается какой либо надежды на то, что все как-то образуется, то этого не было. Наоборот, в глубине души сидела и не давала покоя уверенность в самом неприятном исходе. Даже элементарное знание реальной жизни не подсказывало ничего хорошего. Когда прошла первая, довольно мучительная неделя после того события, я позвонил Вене и спросил, как у него обстоят дела в институте, не было ли признаков того, что уведомление по месту учебы дошло куда надо. Вопрос был нелепым, поскольку, если бы такая «ксива» пришла, то он бы мне сразу позвонил. Но ждать было невыносимо и хотелось, чтобы все это началось поскорее. Веня, находившийся приблизительно в таком же состоянии, сказал, что его пока никуда не вызывали. Томительное ожидание неминуемого наказания превратилось постепенно в малоприятную привычку, в растянутую во времени иллюстрацию к страданиям некоего Дамокла, усаженного, согласно древнему мифу, под тяжеленным мечом, подвешенным на конском волоске по велению жестокого правителя Сиракуз. Человеческая психика - странная вещь. Наш организм сам охраняет себя помимо нашей воли. Как ни старался я постоянно быть наготове ко встрече с расплатой, не расслабляться, не питать беспочвенных надежд, - память делала свое дело. Шло время, а я иногда вдруг ловил себя на мысли, что живу пока по-прежнему, будто бы ничего не произошло и ничего не произойдет. Это были как бы провалы в памяти, создаваемые самим моим существом, а вернее - механизмом подсознания, чтобы дать передышку от тяжелых переживаний. Времени проходило все больше и больше, и я начал предполагать, что такой затяжки в уголовных делах, очевидно, не бывает. Но я не мог себе позволить полностью расслабиться и успокоиться. Через полгода, так ничего и не произошло и память окончательно сделала свое дело. Я почти совсем перестал ощущать этот ком страха и тоски, образовавшийся где-то внутри душевного пространства с того момента, когда вахтерша в серо-зеленом ватнике крикнула: «Не двигаться! Стоять на месте!» 

Ну, а по прошествии года, зародилось подобие робкой уверенности в том, что уже ничего не будет, что добрая профсоюзная фея все-таки сделала свое дело — прикрыла двух неудачливых пижонов от правосудия. Как ей удалось это сделать, я так и узнал. Мне, также как и Вене, было страшно даже подумать о том, чтобы выяснять это или, хотя-бы позвонить на фабрику и поблагодарить её, — а вдруг окажется, что дело-то еще не закрыто. Так что каждый из нас постарался вычеркнуть все это из памяти навсегда и больше не дергаться. Ну, а  наша дружба с Веней в результате вовсе не окрепла, как можно было бы предположить, а наоборот — постепенно прекратилась. Уж больно неприятные воспоминания возникали у нас обоих при любой встрече или даже телефонном звонке. После этого мы почти не виделись, но, насколько я успел заметить, Веня больше никогда не носил пенснэ. Что касается меня, то я стал гораздо осторожнее а тех ситуациях, когда меня охватывал порыв совершить какую-нибудь пижонскую выходку. Да и к плиточному шоколаду я с той поры практически уже не притрагивался никогда.