Все записи
13:50  /  3.04.20

342просмотра

Невесомость

+T -
Поделиться:

Случилось это 12 апреля 1961 года в самый разгар теплого весеннего дня. Улица Горького, начиная с площади Пушкина, походила на ущелье, по которому  медленно движется поток лавы. Лавой была плотная масса людей, демонстрантов, прибывших отовсюду, чтобы попасть на Красную площадь. Советские люди давно привыкли к плановым демонстрациям 7 Ноября и 1 Мая, но эта была иной – может быть, первой за многие годы — искренней и естественной, несущей что-то еще, кроме послушания и страха.

Официально это мероприятие называлось торжественной встречей Юрия Гагарина, только что вернувшегося из своего исторического полета в Космос. Само это событие – первый человек в космическом пространстве, да еще наш, советский, вызвало неожиданно огромную волну неподдельного патриотизма, отличавшегося от формального, показного, ставшего привычным. Хотя власти и попытались организовать процесс, отобрав, как обычно, передовиков и надежных людей из проверенных предприятий, согласно спискам, по колоннам с ответственными за группы – все вышло по-иному. Огромное число москвичей, узнавших, что будет происходить на Красной площади, стихийно ринулись в центр города – чтобы просто увидеть Гагарина.

Это было время расцвета «хрущевской оттепели», время надежд, что «нынешнее поколение будет жить при коммунизме», как обещал тогда Никита Сергеевич. Сам он и не подозревал, что через два года его коварно скинет с трона ближайший друг и выдвиженец — «Бровеносец в Потемках». Несмотря на то, что Хрущев сделал большое, казалось бы, дело – разоблачил культ Сталина и даже позволил открыть часть фактов о ГУЛАГе, у меня и многих молодых людей моего поколения он не то чтобы любви – даже простого уважения не вызвал. Довольно быстро стало ясно, что он будет гнуть ту же самую марксистско-ленинскую линию, вызывавшую тоску и безнадегу, что мы так и останемся в конфронтации с Западным миром, прозябать за «железным занавесом».

А что касается облика Хрущева, то у интеллигентных людей, не говоря о молодых пижонах вроде меня, он ничего, кроме насмешек, не вызывал. Его украинское «хэканье», плебейская речь и разные выходки в теле- и радиопередачах – все это наводило на мысль: с какой стати нами правит этот клоун, малообразованный, далекий от культуры человек? При Сталине такая мысль мало кому могла придти в голову. Период «хрущевской оттепели» был характерен тем, что в Советском Союзе вдруг стали издавать довольно много книг, относящихся к научной фантастике. Среди них было немало переводных изданий лучших зарубежных авторов этого жанра: Клиффорда Саймака, Рэя Брэдбери, Айзека Азимова, Артура Кларка, Станислава Лемма… Появились книги новых советских писателей-фантастов, таких как братья Стругацкие, сразу став дефицитом - достать их можно было на «черном рынке».

Я, как и многие, тоже увлекался фантастикой. Но не из-за моды; мне по-настоящему нравилось читать сказки о будущем и прошлом, утопии и антиутопии. Они были отдушиной в мире советской идеологии. Приобрели особую популярность научно-популярные журналы – «Знание – сила», «Техника – молодежи» и «Наука и жизнь», в которых печаталась не столько фантастика, сколько гипотезы, касающиеся загадок истории и тайн природы  типа Бермудского треугольника, НЛО, Тунгусского метеорита, Атлантиды и т.п. Поэтому, когда одна из фантастических идей вдруг стала явью, это вызвало небывалое чувство радости, особенно у молодежи. Мечты становились реальностью, хоть какие-то надежды сбывались! С этими чувствами и ринулись толпы людей в центр Москвы, чтобы поприветствовать Юрия Гагарина, человека, обладавшего особым обаянием, новоявленного героя нашего времени. Тем более, что в этот весенний день было по-летнему тепло и солнечно.

Я оказался в гуще толпы, несущей меня, как щепку, к Историческому музею. Кроме страха за свою жизнь, меня переполняла досада на собственную глупость, я ругал себя последними словами. В который раз мне пришлось платить за свое пижонство. Ведь я вовсе не собирался на это мероприятие. Мне был чужд восторг этой толпы, в плену которой я оказался – и явно надолго. Может показаться странным, что некоторые советские люди тогда скептически и равнодушно отнеслись к космической гонке, которая началась с запуском первого спутника Земли – но так было. За всей этой гонкой чувствовалась, прежде всего, политика, желание СССР «догнать и перегнать Америку», утереть нос Западу, доказать преимущество нашего строя. Но многие прекрасно представляли себе, как живут люди за рубежом. Поэтому лживая трескотня о «преимуществах» только раздражала.

Увлечение фантастикой было в духе времени, но было и понятно, что разумнее сначала наладить жизнь в стране, ликвидировать товарный дефицит, а уже потом думать о подвигах в космосе. Но те, кто это понимал – помалкивали, как и в случае с Гагариным. С него началась эпоха космического бахвальства, которая сошла на нет гораздо позже, когда американцы высадили астронавтов на Луне. Эта уникальная по риску и сложности операция транслировалась тогда на весь мир по ТВ, и только советские люди были лишены возможности видеть, как Нейл Армстронг сделал первые шаги по поверхности Луны. Любые успехи Запада скрывались от нас – это лишь демонстрировало неверие советских идеологов в наш патриотизм. Тогда и появилась наша теория, что рисковать людьми негуманно, что лучше использовать автомат-луноход, управляемый с Земли. Возможно, так оно и есть, но все понимали, что этот аргумент – от бессилия.

Я мог бы выбраться из давки еще в самом начале, на улице Горького. Но я был не один, а с новой знакомой, из-за которой и попал туда. Когда мы вышли прямо на улицу Горького невдалеке от Елисеевского магазина, на тротуаре было не так тесно, но дальше вся улица была забита потоком людей, двигавшихся от Пушкинской к Красной площади. У всех было веселое настроение, многие несли самодельные плакатики и транспаранты, отовсюду неслись звуки популярных советских песен. Раз уж мы попали сюда, надо было идти до конца. Держа за руку свою знакомую, я без энтузиазма, влился в поток демонстрантов. У здания Моссовета, поток остановился. Сзади напирали, началась давка. Паники не было – наоборот, вдруг стало просторно, все побежали, но это длилось недолго. От Моссовета начался спуск, и стало видно, что происходит впереди - от Телеграфа и ниже, простиралось море людей, заполняя собой все, включая Манежную площадь и проходы по обе стороны Исторического музея.

Добежав до толпы у Телеграфа, мы встали, плотно примкнув к ней. Оглянувшись назад, я увидел то, что напомнило мне март 1953-го. Неуправляемый людской поток, подталкиваемый сзади, быстро скатывался вниз, на нас, из него доносились крики тех, кто споткнулся и упал. Об упавших спотыкались бежавшие следом, возникла не давка, а «куча мала». Остановить все это было невозможно (я уверен, что были жертвы – числом, конечно, не сравнимые с тысячами погибших на похоронах Сталина, но ни в том, ни в другом случае пресса о них не сообщила: так жилось спокойнее). Дальше все проходило как в бреду. Я находился в середине людской массы, которая посерьезнела, приутихла, петь перестали, каждый думал, как выжить в людском водовороте. Нас медленно, но верно несло к Красной площади. Аню я окончательно потерял из виду, готов был выбираться на свободу один, но сделать это было уже невозможно.

Единственно, что я мог, это упираться локтями в соседей, чтобы не помяли грудную клетку, и следить за ногами, чтобы не споткнуться. Часа через два медленного движения, я оказался не где-нибудь, а прямо под трибуной Мавзолея, на которой никого не было. И тут толпа остановилась. Стало попросторнее, настроение снова поднялось, послышались смех и шутки, хотя песен больше не пели, да и транспарантиков не было видно. По громкоговорителям вокруг Красной площади торжественный голос объявил, что в настоящий момент Юрий Гагарин выходит из самолета в аэропорту Внуково, и его встречают руководители партии и правительства во главе с Никитой Сергеевичем Хрущевым. Я ощутил смертную тоску, представив, сколько еще придется здесь торчать, усталому и злому на себя. Но выхода не было. Единственным развлечением была периодическая трансляция о том, где и как продвигается кортеж с машинами, направляющимися на Красную площадь.

Парадокс был еще и в том, что я никогда в жизни, даже в детстве, не ходил на демонстрации, на Красной площади был считанное число раз, а в Мавзолей, посмотреть на мертвого Ильича, нас водили достаточно давно, организованно, всем классом. И вот я прямо под трибуной, на которую, наконец-то, взбираются первые лица партии и правительства, а также Юрий Гагарин. И начинается дополнительная пытка – многочисленные торжественные речи. Я стою так близко, что голоса ораторов слышны вживую, а не через громкоговорители. Гагарин держится молодцом, в нем нет позерства, лишнего пафоса. Кстати года через три-четыре, когда я играл в кафе «Молодежное», там была организована встреча с отрядом космонавтов, на которой ничуть не изменившийся Гагарин выглядел естественно и скромнее всех. А роль массовика-затейника взял на себя весельчак Попович.

Митинг продолжался еще часа два, после чего толпа двинулась с Красной площади к Андреевскому спуску и дальше, через пару мостов, на Большую Ордынку. Это заняло еще час. Помню смертельную усталость и отупение в момент, когда стало возможным выбирать, куда дальше идти… Поразительно устроен организм человека: за все шесть-семь часов стояния на ногах никто из нас не мог ни попить, ни поесть, ни справить естественную нужду, но эти функции были как бы отключены. Я подумал об этом, лишь войдя в метро «Новокузнецкая». Сев на каменную скамейку, я почувствовал, что близок к обмороку. Но молодой организм не подвел – я постепенно пришел в себя. Дав ногам отдохнуть, я потихоньку встал, втиснулся в подошедший вагон и направился домой. Весь бред был позади. Хорошо знакомый и любимый с детства запах метрополитена окончательно вернул меня к реальности. Про Аню я даже не вспомнил и больше никогда ее не встречал.

На фото открытки из коллекции Московского музея дизайна