Все записи
15:20  /  8.05.20

458просмотров

О песнях в послевоенных дворах и трофейном кино

+T -
Поделиться:

Когда началась война, мне не было и шести лет, но я отчетливо помню все, что тогда происходило в Москве. Еженощные бомбардировки с необходимостью ложиться спать одетым, чтобы, когда завоет сирена, успеть спуститься в бомбоубежище. Паника на вокзале в середине октября, когда все были уверены, что немцы скоро войдут в Москву, и пытались всеми способами уехать. Пединститут, где работал мой отец, срочно эвакуировал семьи своих сотрудников. И вот мама, бабушка и я как-то добрались до Казанского вокзала и с трудом погрузились в вагон со всеми тюками, в которых находилось наше имущество. Отец уже давно был на фронте. Я почувствовал себя незаменимым помощником мамы, поскольку бабушка настолько растерялась, что иногда не могла понять, что вокруг происходит. Мама поручила мне следить за бабушкой, а сама занялась решением более сложных проблем, возникающих постоянно во время эвакуации.

Таким образом, я сразу повзрослел. Уверен, что такое же перевоплощение во взрослого человека было свойственно большинству детей моего поколения. Мне на всю жизнь врезалось в память особое чувство, когда по радио впервые прозвучала песня «Священная война». Там были такие слова: «Вставай страна огромная, вставай на смертный бой! С фашистской силой тёмною, с проклятою ордой…». Вскоре появляются песни, где утверждается вера в победу, несмотря на то, что враг стоял в нескольких километрах от Москвы. Начинает звучать «Песня защитников Москвы» со словами «В атаку стальными рядами мы поступью твердой идем. Родная Столица за нами, рубеж нам назначен Вождем…» 

В 1943 году мы вернулись из эвакуации, мне надо было поступать в школу. Все военные годы дети моего поколения распевали во дворах новые и новые песни, связанные с военной тематикой. А песни эти носили отнюдь не трагический характер, а скорее - оптимистический и даже лирическо-юморной. Такие как «Партизанская борода» или «Два Максима». Их смело можно от нести к поп-музыке той поры. Я уверен, что именно такие песни во многом способствовали успеху в боях с противником. И вот, когда по радио 9-го мая 1945 года прозвучал голос привычный Левитана, возвестивший об окончании войны, весь советский народ почувствовал не просто радость, а надежду на то, что скоро жизнь наладится и все: разрушенные войной фабрики, заводы, мосты, железные дороги и жилые дома будут постепенно восстановлены. После чего начнется новая счастливая жизнь.

В довоенные и послевоенные годы под «двором» понималось некое замкнутое пространство, ограниченное зданиями, сараями и заборами, относящееся к дому с конкретным почтовым адресом, например – «Тихвинский пер. дом № 11». Кроме этого, существовало понятие «двор», обозначавшее некую совокупность всех детей, живших в одном доме. Например, говорили: “Пошли в кино всем двором.”, “Сыграем двор-на-двор”. В число тех, «выходил во двор», были не только пионеры-школьники. Здесь было немало сирот, потерявших во время войны родителей и живших с какими-то дальними родственниками, постепенно превращаясь в мелких воришек, а дальше – в уголовников. Были и настоящие уголовники, отсидевшие в тюрьмах и лагерях. Именно они и задавали все правила дворовой жизни. Их называли тогда «блатными».

Большинство пионеров старались быть внешне похожими на них. Я бы назвал эту часть советских школьников «приблатнёнными пионерами». Помимо разнообразных игр  во дворе пели любимые песни, содержание которых определяло возраст и состав компаний, где они исполнялись. Это были невинные детские, с налетом романтики из жизни пиратов, ковбоев и других неведомых героев кинофильмов - «В Кейптаунском порту», «Джон Грэй», «Юнга Билл» - они исполнялись вместе с девочками; детские песни, которые пелись без девочек, поскольку там были «неприличные» слова, да и само содержание «Мама, я летчика люблю», «Сидели мы на крыше» и др.; песни уголовников «Мурка», «Гоп со смыком», «С Одесского кичмана», «Шулер», «Урка при фонариках», «По тундре», «В кепке набок», «Прокурор», «Огни притона», «Марьяна», «Где-то в городе, на окраине».

Поскольку никто, кроме меня играть на гитаре во дворе не умел, я был неотъемлемой частью  «блатной» компании. Мои родители начали сдавать меня  на все лето, начиная с 1944 года, в пионерский лагерь при Пединституте им. Ленина, где преподавал мой отец, а сами уезжали на лечебный курорт где-нибудь в Крыму, поскольку мой отец был инвалидом войны. В лагере одна из пионервожатых научила меня играть на гитаре... Как только во дворе темнело, меня начинали вызывать: «Лёха! Выходи!». Попробуй не выйти, могут и сурово наказать. Но мне настолько понравилось все то, что там происходило, что уговаривать меня было не надо. Сперва пели довольно редкие песни, известные только тем, кто сидел подолгу и за непростые дела. Тогда вся компания слушала молча и только повторяла хором последние слова куплета при его повторах.

Общеизвестные песни типа «Мурки», пели хором, испытывая при этом какое-то особое чувство, объединявшее уголовный мир. Затем кто-нибудь забирался на стол и «бацал» специфическую блатную чечетку «с заходом». Должен заметить, что у блатных тогда была особая и необъяснимая для меня тяга ко всему матросскому. Ведь чечетка, широкие брюки-клёш, тельняшки, особая «морская» походка – всё это было атрибутами корабельной жизни. Так продолжалось до той поры, пока не повзрослел. К шестнадцати годам меня заинтересовала совсем иная культура. Я узнал, что в Москве есть особые молодые люди, называющие себя «чуваками», они обожают джаз и вообще все запрещенное властями. Я перестал выходить во двор и постепенно влился в этот узкий круг молодёжи.

Наиболее мощным средством массового воздействия на формирование всенародно любимого образа приблатненного героя стало кино. Начиная с "Путевки в жизнь”, образы, созданные такими выдающимися актерами как П. Алейников, Б. Андреев, Н. Крючков, М. Бернес или М. Жаров, оказывали колоссальное воздействие на внутренний мир подрастающих советских поколений. Это были положительные герои, передовики труда, храбрые солдаты и матросы, отважные разведчики, но с повадками блатных, а иногда и явные воры и бандиты, но уж больно симпатичные как, например, герой Н. Крючкова в фильме “Котовский”. Ваня Курский Петра Алейникова был кумиром послевоенных мальчишек, его манере двигаться и говорить было так легко и приятно подражать. Те, у кого это лучше получалось, становились любимцами двора.

Помню как, играя в войну, мы повторяли эпизоды из фильма “Малахов курган”, стараясь в точности воспроизвести движения матроса, который перед тем, как выйти из укрытия и броситься под танк со связкой гранат, отдавал товарищу недокуренную папиросу, с любовью оттягивал широченную брючину своих “клешей” и говорил: “Прощайте, меня звали Колей”. Все это делалось нами на полном серьезе и с неистовым пафосом. Я помню, как сразу после окончания войны в некоторых клубах стали показывать трофейные немецкие, а заодно и довоенные американские фильмы. Это делалось неофициально, поскольку лицензии на прокат не было, а деньги были нужны. Тем более, что в 1946-м году началась «холодная война» и американцы из прежних союзников превратились в наших врагов. А фильмы были замечательные.