Все записи
11:37  /  2.10.20

290просмотров

Моя Целина

+T -
Поделиться:

Мне почему-то захотелось вспомнить о том, когда впервые в жизни мне пришлось испытать настоящие трудности и по-настоящему понять, что такое тяжелый труд и реальные опасности для жизни.  В начале лета 1958-го года я был студентом Московского архитектурного института. Экзамены подходили к концу. И вдруг, совершенно неожиданно, весь наш курс собрали в актовом зале. На трибуну поднялся человек, представившийся секретарём Райкома КПСС и сказал, что, согласно решению партии, все студенты обязаны вместо летних каникул отправиться на Целину, чтобы помочь государству в сборе урожая. Итак, всех студентов второго курса нашего ВУЗа отправили в обязательном порядке на Целину. Отлынивание было равносильно отчислению из института. Не поехали лишь те, у кого были на то веские основания, подкрепленные справками о состоянии здоровья, или “блатные”, то есть дети каких-нибудь особых родителей.

Так я стал одним из первых целинников, проведя около четырех месяцев в Павловском зерносовхозе, занимавшем площадь чуть ли не трех Бельгий. Все происходило так, как можно увидеть сейчас в кадрах кинохроники. Толпы комсомольцев-добровольцев на вокзале, счастливые лица, песни, музыка, энтузиазм, неподдельная вера в светлое будущее, вагоны-теплушки. Вместе со студентами в поезде отправлялись туда и настоящие «целинники», то есть те, кто собирался остаться там на всю жизнь. Мне, городскому пижону это было непонятно. Но, всё же, на короткий срок я решил поехать со всеми и даже не пытался “сачкануть” при помощи какой-нибудь справки. Очень важной причиной, почему я принял такое решение, было моё желание вдоволь позаниматься на моём новом саксофоне.

Я увидел там истинный трудовой порыв тех, кто собирал гигантский урожай зерна - трактористов, комбайнеров, шоферов. Я видел этот урожай, лежавший в виде бесконечных буртов зерна на земле. Мы пытались спасать эти бурты, перелопачивая их с места на место, чтобы зерно в них не “сгорело” под собственным весом. Мы поняли, покидая Целину в октябре месяце, когда там уже началась зима, что весь этот урожай, о котором зерносовхоз очевидно уже отрапортовал стране, полностью пропадёт, так как хранить его пока негде. Именно на Целине я еще раз получил веские подтверждения моей неприязни к советской пропаганде, ко всей этой лживой помпезности.

А изумляться тогда было отчего. Ведь мы своими глазами видели масштабы этих потерь, потерь человеческого труда, зерна, энтузиазма, веры... Помимо работы с зерном мы пытались поначалу что-то строить там, какое-то зернохранилище, коровник. Все это было брошено недостроенным и скорее всего пропало. Даже у самых послушных и преданных начальству студентов пребывание на Целине оставило на душе чувство какой-то нелепости.А если говорить о положительных последствиях этой поездки, то все трудности, с которыми нам пришлось там столкнуться, дали богатейший жизненный опыт, неоценимый для жителя города.

Само ощущение оторванности от цивилизации, нахождение в черноземной пустыне без деревьев или кустиков на сотни километров вокруг сильно обогатило гамму доступных нам переживаний. Сперва - непереносимая жара, а позднее - морозы, подкрепляемые постоянно дующим в одном направлении и с одной силой ветром. Не прекращавшийся свист ветра навевал непреодолимое чувство тревоги, от которого невозможно было избавиться волевым усилием, когда ты разумом прекрасно понимал, что оснований для тревоги нет никаких. Постоянное ощущение голода, счастье от банки сгущенки, завезенной в местную лавку, отсутствие кроватей и даже матрацев, спанье на земле под общим одеялом, вынужденное безделье, сменяющееся авралом. Именно в этих условиях и проявились истинные человеческие качества многих моих сокурсников.  

Саксофон был для меня просто спасением в этих условиях. С наступлением темноты, а она там была просто абсолютной, делать в мазанке без света было нечего. Тогда я выходил наружу, чтобы позаниматься на инструменте. У меня было два места для занятий. Одно, поблизости от нашего домика, представляло собой огромную пустую цистерну, неизвестно как попавшую сюда. С большим трудом и не без помощи кого-нибудь из друзей, я забирался внутрь, садился там на ящик и начинал играть. При этом я испытывал колоссальное удовольствие от своего звука, который приобретал там  идеальное качество, благодаря отражению от массы металла. Это был небольшой самообман, но он стимулировал мой энтузиазм. Я мог, если позволяло время, сидеть и играть там часами.

У меня был там и помощник, студент с нашего курса Женя Кулага. Узнав, что я беру на Целину саксофон, он взял с собой малый барабан и тарелку, чтобы аккомпанировать мне. Он страстно любил музыку и хотел научиться играть. Когда я заканчивал играть свои упражнения, сидя в цистерне, он залезал ко мне со своим барабаном и тарелкой. После этого мы начинали играть вдвоем нечто, близкое к джазу. Он держал ритм, играя по тарелке, а отдельные сбивки исполнял на малом барабане. Получался небольшой концерт для всех желающих, которые располагались снаружи, вокруг цистерны и слушали. Так как других развлечений, не считая карт, шахмат или рассказывания анекдотов, там не было, то большинство “целинников” собирались и слушали нашу игру.

Затем я нашел еще одно место для занятий. Это было громадное помещение недостроенного зернохранилища с высокими бетонными стенами, но без перекрытий. Оно находилось на приличном расстоянии от нашего домика. Это меня и устраивало, так как иногда необходимо было играть то, что не предназначалось для постороннего уха, то есть скучные пассажи, которые, вдобавок, еще не всегда у меня получались. В светлое время суток или при полной луне я удалялся к этому зернохранилищу и играл там, уединившись, стоя между бетонных стен, которые тоже здорово резонировали, значительно улучшая мой звук. На Целине я настолько привык к этому своему искусственно улучшенному звучанию, что был неприятно удивлен, обнаружив уже в Москве, что мой звук далек от идеала, что на самом деле он так и остался “ватным”, что фирменной жесткости в нем особенно не прибавилось.

Нас задержали на Целине до глубокой осени. В Москве шли дожди, а здесь уже наступила настоящая зима, выпал снег, ночами были сильные морозы. Поскольку никто из нас не взял с собой теплой одежды, думая, что нас вернут обратно к началу учебного года, возникли проблемы. С началом холодов нам выдали ватники и резиновые сапоги, но этого было недостаточно. Тогда наш институт прислал большое количество старых байковых одеял, которые предназначались для укрывания по ночам. Но мы использовали их иначе. Девочки, умевшие обращаться с ножницами и иголкой с ниткой, скроили нам из одеял нечто, напоминавшее мексиканские пончо, накидки с дыркой для головы. Кроме того, мы смастерили себе теплые головные уборы из обрезков одеял, очень смахивавшие на шапочки для заключенных.

В таком виде мы и ходили по бескрайней заснеженной пустыне, иногда не зная, чем себя занять. Одному из студентов бабушка умудрилась прислать из Москвы посылку с ватным одеялом невообразимых размеров. Под ним умещалось несколько человек, в том числе и я. Спали одетыми во все, что было. Утром вылезать из-под одеяла было мужественным поступком. Снаружи стояла бочка с водой, которая за ночь покрывалась коркой льда, так что первый, кто вставал, пробивал маленькую прорубь, чтобы умыться и почистить зубы. Если работы в этот день не было, то некоторые из нас так и не вставали подолгу, продолжая лежать в оборудованной берлоге, даже не приводя себя в порядок.

Этот короткий жесткий опыт пребывания в трудных условиях дал мне возможность на себе прочувствовать, каково было тем, кто воевал, кто мотал срок в ГУЛАГе. Позднее, в 60-е годы мне пришлось общаться с представителями советской интеллигенции, отсидевшими в сталинских лагерях. Некоторые из них старались никогда не вспоминать о том, что им пришлось там пережить. Но были такие, чьё психическое состояние было слегка нарушено из-за перенесённых мучений. Люди этого типа постоянно, при любом случае переходили к воспоминаниям о ГУЛАГе.

Я знал человека по фамилии Тойтельбаум, который был до войны одним из руководителей крупнейших строек металлургической промышленности, типа Магнитки, и попал под репрессии как враг народа, просидев шестнадцать лет. То, что он рассказывал мне о происходившем в этом аду, не укладывается в сознании обычного человека. Одна из простых истин, которую я понял из его рассказов, сводилась к тому, что в условиях бараков, холода и голода, не говоря об издевательствах и пытках, там, где люди мёрли как мухи, выживали те, кто не прекращал чистить зубы каждое утро, несмотря на кажущуюся бессмысленность такого занятия. А еще выживали те, кто работал в похоронных командах. 

Однако, всему приходит конец. Нас, студентов Московского архитектурного института вместе со студентами других ВУЗов страны отправили по домам, продолжать учиться. Перед отъездом местное целинное начальство приехало с мешком медалей “За освоение целины”, которые раздали всем без исключения. Так я стал орденоносцем первый и последний раз в жизни. Обратно мы ехали в нормальных купированных вагонах, с матрацами и бельем, которое показалась роскошью, настолько мы одичали.

Целина дала мне очень много и по части уважения к физическому труду. Из-за нелепости организации нашей трудовой деятельности там, а нас постоянно кидали с одной работы на другую, мне пришлось ознакомиться с несколькими профессиями. Мы сами делали саман - сырой кирпич из местной глины, смешанной со всяким мусором. Мы научились класть из него стены для коровника. Освоили примитивные плотницкие приемы при постройке того же коровника. Однажды нас попросили помочь местным пастухам обработать огромное стадо коров и быков. Каждой скотине надо было сделать какую-то прививку и поставить клеймо.

Стадо загнали в коровник и выгоняли животных по одному через специальный пропускник типа маленькой клетки, где им деваться было некуда. Мы заходили в коровник вместе со стадом и должны были подтаскивать животных к выходу. Коровы, с которыми проделывали эту болезненную процедуру, естественно, издавали тревожные вопли, так что в стаде начиналась паника, и чтобы подтащить следующее животное к выходу, надо было гоняться за ним по коровнику вдвоем или втроем, пытаясь ухватиться за рога и за хвост. Только так скотина поддавалась.

Сперва я даже пожалел, что ввязался в эту авантюру, поскольку стадо состояло не только из коров и телок. Там были и быки разного возраста. В других условиях, где-нибудь в деревне я обычно обходил этих животных стороной - как бы не пырнуло рогом. А здесь мы сами начали набрасываться на бедных животных, хватать за рога, крутить хвосты и тащить к выходу. Довольно скоро стало ясно, что в условиях паники даже у быков пропадала агрессивность, оставался только страх. А иначе бы нас там моментально изуродовали. Когда коровник пустел, мы чувствовали особую гордость. Мне было приятно, что я, типичный московский интеллигент смог проделать эту непростую работу.