Все записи
13:19  /  15.01.21

90просмотров

Откуда взялось слово «джазист»

+T -
Поделиться:

Очевидно, мне на роду было написано всю жизнь заниматься джазом. Об этом свидетельствуют многие факты. Во-первых, уже в детстве я постоянно слышал от родителей обвинения в свой адрес в эгоизме. И действительно, я рос типичным индивидуалистом. Это выражалось в том, что мне не хотелось быть похожим на всех. Впервые я остро ощутил в себе это качество уже в пионерском лагере, где, отправляясь строем в столовую или в поход, все пели пионерские песни.

 

Петь вместе со всеми я не мог. Что-то сдерживало меня. И не потому, что песни мне не нравились, или мне были неприятны те, кто их пел. Совсем наоборот – песни были замечательные, в отряде шагали друзья-товарищи. А петь, как все, у меня не получалось. Тогда я нашел выход из положения. Я вызвался быть барабанщиком. И все последующие годы, проведенные в пионерлагере, я обычно шел впереди отряда, не пел, а с удовольствием отбивал на небольшом барабане, висящим на груди, незамысловатые ритмы, собиравшие воедино поступь всего отряда. Во-вторых, меня частенько тянуло к неожиданным поступкам, что позднее перешло в страсть к импровизации. По мнению родителей, я постоянно “выкидывал фортели”.  В-третьих, с самого раннего детства, стоя в кроватке, я в течение всего дня постоянно прыгал, не останавливаясь ни на секунду. Мой папа, детский психолог, позднее объяснил мне с научной точки зрения, что я – типичный “гиперкинез”, то есть - индивидуум с повышенной моторикой.

Всю свою сознательную жизнь я ловлю себя на том, что постоянно притоптываю ногой в такт со звучащей в мозгу ритмичной мелодией. А если нога почему-либо зафиксирована, тихо покачиваю головой или даже незаметно двигаю пальцами. Причем это никогда не отвлекало меня, не мешало заниматься чем угодно – сидеть на лекции, беседовать с друзьями, читать книгу, есть и т.д. Нередко посторонние люди, замечая это, даже пытались делать мне замечания. Я же обращал внимание на это лишь когда в моей активности наступала пауза. Тогда выяснялось, что в моей голове звучит что-то ритмичное. Возможно, некоторые сочтут это отклонением от нормы, а всех “гиперкинезов” – мягко говоря, слегка странноватыми. Я склонен думать как раз наоборот, и считаю это качество даром Природы. А всех джазменов – людьми, наделенными особым талантом воспринимать время не как нечто аморфное, а как поделенное на равные доли, соответствующие тому или иному музыкальному темпу.

Поэтому, когда я открыл для себя в 1945-м году музыку, услышанную в американском фильме “Серенада Солнечной долины”, что-то в моей душе определилось, встало на свое место. Восторг, испытанный мною тогда, не передать словами. Я осознал, что вот это и есть мое, что этого у меня уже не отнять. А уже через год после окончания войны, когда началась новая, “холодная” война, все пытались сделать это, уверяя меня, что джаз – это музыка плохая, уродливая, вредная и вражеская. Но меня уже невозможно было убедить в этом, поскольку я понял, что все они врут. Произошло то, что повернуло всю мою дальнейшую судьбу в непростое русло.

Я, десятилетний мальчик, сталинский пионер, перестал верить взрослым людям – школьным учителям и пионервожатым, собственным родителям, всему, о чем писалось в газетах и говорилось по радио. Я понял, что обнаруживать это неверие не стоит, что это опасно. Тогда я замкнулся, стал “себе на уме” и, практически, превратился в диссидента, еще не зная об этом. Кстати, меня это состояние устраивало, ведь оно вполне соответствовало моим индивидуалистическим наклонностям, а также придавало всему существованию некий романтический оттенок. У меня образовалась некая тайна ото всех, кроме немногих близких друзей, разделявших со мной любовь к американскому джазу. До поры-до времени эта тайна была невинной и казалась безопасной. Позднее начались серьезные проблемы, о которых я уже рассказывал.

В предвоенный период, начиная с 1935-го года, у нас вполне официально существовал "советский джаз” в лице Госджазоркестров под руководством Леонида Утесова, Александра Цфасмана и многих других. Но, с началом антиамериканской пропаганды, все советское общество было сориентировано на негативное отношение к джазу, как к типично американскому явлению. Ни о каком “советском” джазе уже никто не мог и заикнуться. Многие музыканты, игравшие в больших джаз-оркестрах, были вынуждены сесть в рестораны, где продолжали исполнять нечто, напоминавшее прежний довоенный джаз, развлекая танцующую и жующую публику. В те времена ходить по ресторанам было делом недешевым, считалось модным и поэтому носило некий элитарный оттенок.

К “лабухам” относились с почтением, но одновременно и свысока. Ну, как мог простой советский человек, в котором глубоко засели купеческие дореволюционные замашки, считать любого артиста своей ровней. Ведь за “парнос” тот мог сыграть что угодно, лишь бы платили. Вот тогда и образовалось такое слово – “джазист”, в котором проглядывало сразу несколько малоприятных оттенков. Во-первых – нечто слегка унизительное, сродни “таксисту”, с намеком на обслугу. Во-вторых - полное пренебрежение к англоязычному слову “джазмен”, как, впрочем, ко всему западному и особенно американскому тогда.

Позже, начав играть джаз, я влился в узкий круг музыкантов, приверженцев бибопа. Это была своеобразная каста, относившаяся с легким пренебрежением к кабацким лабухам. Именно эти молодые люди и начали называть друг друга в соответствии с американскими традициями. Так я стал “джазменом”. А все остальные, включая многих моих друзей, людей вполне интеллигентных, но далеких от джаза, так и считают меня до сих пор “джазистом”. Поэтому, говоря научным языком, “джазмен” – это эзотерический термин, а “джазист” – экзотерический.