[stamp-one]Москва простилась с Мариной Голуб. Актриса погибла в автомобильной аварии в ночь на 10 октября

Это то, что называется «злой рок».

Трагедия на полночной московской улице, перед красным светофором, в мирный момент.

Марина Голуб ехала с фестиваля домой.

И все кончилось.

Восхождение звезды было прервано, жизнь уничтожена дорожным убийцей.

Мы теперь оглядываемся на ее путь.

Маня Голуб — так звали Марину друзья — была большой МХАТовской актрисой, несмотря на то что не чуралась любых ролей и в кино, и на ТВ, а ведь традиция великого театра оберегает актрису-звезду от этой недорогой популярности. Но сама Марина не береглась. Почти все играла, что предлагали, любую роль, как ненасытная. Насиделась без работы. Но одновременно она — вот в чем секрет — неуклонно шла своей собственной дорогой, чутко слушалась режиссеров, постепенно пробиваясь сквозь наработанную маску к ролям трагическим, понимаете? К трагическим. Это все равно что Фаину Раневскую было поставить играть Гертруду. Невозможно себе представить? Зал бы хохотал? А вот Марина Голуб вышла на сцену в этой роли и прославила спектакль! И Вассу Железнову сыграла, да как! Самое интересное, что не она должна была быть Вассой, у назначенной актрисы что-то не заладилось с режиссером, позвали Марину, и тут с комической актрисой Голуб все сложилось идеально — возникла величавая, хоть и уже сутулая стать, появился негромкий голос, пронизывающий дом, и простонародная внешность вдруг проступила сквозь интеллигентскую породу, жесткость сквозь вечно прекрасную улыбку (и улыбка-то пропала), и старость много рожавшей женщины прорвалась сквозь постоянно сохраняемую молодость артистки, трагедия взяла все в свое железное кольцо, и на сцену вышла такая Васса, какой еще не видывали. Страдающая, грозная, жалкая, из последних сил старающаяся сохранить жизнь дома и семьи — такая императрица, пытающаяся уберечь пьяную, расхристанную, многократно опозоренную родную Россию.

Мне мои подружки, верные уши и безошибочные судьи из пошивочного цеха МХТ, художницы по костюмам, в какой-то случайный мой приход за шляпкой заботливо сказали, что надо, надо идти на «Вассу», и провели своими путями в зал.

И мне пришлось плакать во втором акте.

Я ведь уже несколько лет как написала для Мани пьесу (по ее неоднократным жарким просьбам, вроде бы мимолетно произносимым при каждой встрече, на капустниках в Доме актера, на разных посиделках). Звучало это почти как шутка, однако же не так часто меня просто и откровенно просили о роли.

И в какой-то момент я написала пьесу на двоих (еще одна моя актриса загибалась без работы, живя в отдалении, и я придумала, что она может это сыграть перед видеокамерой и послать режиссерам).

Я написала роль хабалистой бабы, сестры-хозяйки на базе отдыха, резкой и нетерпеливой (тоже такая Васса), которую, однако, побеждает интеллектом и волей древняя актриса, бездомная странница. И крепкая хозяйка сдается, но вдруг в этом своем поражении она внезапно начинает бредить, мечтать о другой жизни для своей дочери и внуков, Аргентина ведь! О спасении именно их, своих любимых, не только от мученической смерти, но и от этого их будущего прозябания, от быта, безденежья, безнадеги.

Я написала роль для Марины, но она (при нашей случайной встрече на ночном базаре в Индии, вот судьба-то! Мы дико начали хохотать, увидев друг друга) — она вдруг ответила мне уклончиво. Как-то пожала плечами. Я потом поняла. Не актриса распределяет роли! Да и я еще была со своей пьесой без театра. Не показывала никому.

Так бы все и закончилось, но у меня скреблась другая пьеса, большая. «Как прошло наше лето». Настойчиво так хотела выйти на сцену. Я уже видела эту старую дачу, этих трех женщин (я сейчас подумала, снова три девушки в голубом!), красавца-проповедника…

Опять-таки роль для Мани. Единственной подруги во МХАТе.

Там, в этом театре, у меня был вымечтанный мой режиссер, Дима Брусникин. Почему вымечтанный — он ведь и не подозревал, что он мой режиссер. Но я помнила его грандиозную работу много лет назад, спектакль «Плач в пригоршню» по пьесе Гуркина, и то, как я была потрясена до слез. Спектакль был редкий по пониманию нашей русской провинциальной житухи, глубоко национальный и безнадежный.

Короче, я послала ему сначала большую пьесу. Как-то не повезло пока что с ней в театре, отложилось.

Я послала ему на сей раз ту одноактную пьесу, «Он в Аргентине».

И Дима, судя по всему, сначала отнес ее своей любимой актрисе, Ие Саввиной, которая немедленно решила в ней играть.

Так все и покатилось.

Иечка была занята в моем спектакле «Московский хор». Главная роль досталась ей случайно, Олег Николаевич Ефремов готовил ее со старейшиной театра, народной артисткой А. О. Степановой. Но она, железный парторг МХАТа, с ее жестяным голосом и могучей волей, должна была играть роль домашнего чучела, загнанной на кухню интеллигентной бабки, которая ходит по дому в шинели сына, морского офицера, и в его старых ботинках. И пьеса-то о репрессированных, которые возвращаются в Москву из ссылки… Ангелина Осиповна мужественно выдержала все репетиции и премьеру в день 90-летия МХАТа, но на втором спектакле упала без сознания. И больше не вернулась. Ия Сергеевна, золото моей жизни, была введена в спектакль с полрепетиции. И играла ее блистательно и лучезарно, смешно и сентиментально, вызывая у зала хохот и слезы, играла почти 10 лет.

Короче, имя Саввиной открыло дорожку пьесе и этому редкостному режиссеру Брусникину, пребывающему в театре в виде актера… Ия-то Сергеевна как раз играла в его спектакле по Довлатову, играла много лет. И была предана своему постановщику Димочке.

Она призвала на вторую роль своего задушевного друга, замечательную актрису Наталью Тенякову, и репетиции начались. Я иногда звонила Диме, он говорит: «Мы на репетициях ухохатываемся». Я запомнила это слово.

Они уже знали роли, но наступило лето, все отложилось до юбилея Саввиной, до октября.

Ия Сергеевна не дожила до премьеры.

Наташа Тенякова пришла с ней повидаться, когда Ия Сергеевна уже была без сознания. Как оказалось, за день до ухода.

И, наклонившись над ней, Наташа сказала первую фразу из «Аргентины»:

— Не варила? Ты не варила?

И Ия Сергеевна улыбнулась.

Мы хоронили ее на Новодевичьем. Я почти не видела Диму в толпе, да и что нам было говорить… Двум сиротам погибшего великолепного спектакля.

Но спустя долгое время спектакль опять дал о себе знать, теперь уже другие люди стали тормошить Брусникина и меня. В память об Ие Саввиной надо было продолжать работу. Театр вдруг забеспокоился. The show must gun…

Надо было найти пару Наташе Теняковой. И ее не было! Я уже даже предложила Диме кандидатуру Виктора Сергачева (посмотрев фильм Отара Иоселиани с еще одним моим любимчиком, Мишелем Пикколи, он сыграл роль бабушки, твердым шагом выступающей в обвисшей юбке и огромных туфлях, вылитая моя героиня Лика из «Московского хора»!)

Мое предложение не встретило сочувствия в руководстве.

А Наташа Тенякова не хотела играть другую роль, старухи ста пятидесяти лет, она приготовила ту, свою. От отчаяния она даже ткнула в меня пальчиком, дескать, вы сыграйте Диану. Но я не то что играть не умею, я даже собственные тексты выучить не в силах, на концертах пою с листа, что называется. Но Наташа никого другого не видела…

И внезапно Олег Павлович Табаков, художественный руководитель МХТ, предложил на роль Дианы взять Розу Хайруллину. Молодую женщину, тоже мою любимицу — я уже услышала ее по радио и была околдована ее голоском: это была чистая Мария Бабанова, роль Розы из радиоспектакля «Маленький принц». Потом я посмотрела Хайруллину в «Табакерке», в «Волках и овцах», отличном спектакле К. Богомолова. Это была фантастическая работа и полное ее перевоплощение. Неузнаваемый даже голос!

И тут я, со своей стороны, потребовала Марину Голуб.

Все согласились.

Марина уже стала опорой театра, знаменитой актрисой — в числе ее побед была еще и роль в брехтовском спектакле «Трехгрошовая опера» в постановке К. Серебренникова.

Сложилась новая, молодая парочка актрис.

Роза Хайруллина, которая входит в любую роль без грима, и Марина, на которую и был писан ее текст. Роль хабалки, лаптюшницы, что вопиет, зачем руки-то ей мыть, они и так чистые, все время в воде же!

Не часто и неравномерно шли репетиции, обе девушки разрывались на части, наши восходящие звезды были заняты в других работах, в том числе и в кино (пока суд да дело, Роза Хайруллина получила на Московском кинофестивале приз за лучшую женскую роль!).

К тому же Роза вся пошла в автора пьесы, опаздывала на репетиции…

(Я тоже в решающие моменты два раза опаздывала — и на прогон, и на премьеру. И так и не увидела первые пять минут спектакля «Он в Аргентине». Думала, вот 23 октября приду за полчаса. Но теперь все, я теперь уже никогда не услышу эти первые слова Мани Голуб: «Вы не варили? Не варили!») Последнее, чему улыбнулась Ия Саввина.

Но что это был за прогон.

На цыпочках вхожу в темный зал, сажусь с краю на стул (нет свободных мест), и что слышу — публика уже завелась! Хохочут, живо реагируют, сами себя сдерживают, чтобы не пропустить ни слова, девушки на сцене королевствуют, одна другой краше, и я даже подумала — играют как последний раз. Марина себя держит в узде, несет раздраженно свою ахинею про маму мамы, причем раздельно и явственно, как для глухой, и даже когда идет явная реприза, не поддается. Не играет, а вовсю живет. Потом, на маленьком нашем банкете после премьеры, она сказала, что крепилась изо всех сил.

И мои театральные подружки мне сказали, что Марина — подумать такое невероятно — то и дело переигрывала Розу!

А Роза уже легенда в Москве.

Именно на нее покупают билеты.

Марина и Роза, сказали мне, они уже как две сестренки, заботятся друг о друге, Марина поселила на последние предпремьерные репетиции Розу у себя на даче и возит в Москву к Диме.

Как упивался зал их работой, как наслаждался. Да они и сами, видно было, полновесно, со вкусом обменивались репликами.

Чувствовалось, что они две такие спелись там, две чемпионки, запуливающие друг в друга реплики как на корте, так что зал ахает.

Когда же дело дошло до финала, до их общей любви к одному человеку, до подлинных чувств, комедия обратилась в драму, столь же настоящую, сколь настоящей была их перепалка.

А режиссер Дмитрий Брусникин — как же он все отделал, каждую репличку, как поставил отдельные эпизоды, как все слил в одну симфонию этой реки, гудков, проплывающей мимо музыки, как придумал каждой актрисе ее угол, как их соединял и разделял, как давал им номера соло — чего стоил один выход Марины на деревянный настил в пародии на известную актрису (не скажу какую, зал все понял и дико хохотал).

Еще один раз они вышли на сцену, на следующий день.

В финале Марина, шикарная белокурая красотка, голливудская звезда в алом платье, танцевала свое аргентинское с Розой (в образе тщедушного кавалера в пиджачной паре при усах и в шляпе).

Дима после спектакля сказал: «Это же на том свете они танцуют, я хотел сказать. После смерти Дианы. Там не все еще доделано».

К ночи мне пришла эсэмэска с предсказанием великой судьбы этому спектаклю на долгие годы. По всему миру. От давнего недруга причем.

Дома, сутки спустя, я время от времени хохотала, вспоминая отдельные куски спектакля. Так радостно шли эти дни, так уютно, в предчувствии премьеры, что приду за полчаса, услышу начало Маниной роли (сказали, что великолепное, зал замирал, пока не поняв в чем дело, но уже насторожившись).

Я твердила себе: какой Дима гений! Какая Маня гений! Какая Роза гений!

Эта мысль — играют как в последний раз — лучше бы ее не было.

Сегодня мы хороним Маню Голуб.

Спектакля нет.

Как говорят в театре, спектакль может быть отменен только в связи со смертью артиста.

А мой сын Кирилл, глубоко верующий человек, который видел спектакль, мне сказал:

— Невинно убиенная.

Царствие небесное нашей красавице.

 

Читайте по теме:

Сергей Николаевич: Подруга жизни. Памяти Марины Голуб