Все записи
23:00  /  3.08.10

832просмотра

История моей кафедры в МГУ

Кафедра прикладной институциональной экономики экономфака МГУ, которой я заведую, была создана в ноябре 2001 года, однако предпосылки к ее появлению возникли гораздо раньше, в 80-х годах

+T -
Поделиться:

Кафедра прикладной институциональной экономики экономфака МГУ, которой я заведую, была создана в ноябре 2001 года, однако предпосылки к ее появлению возникли гораздо раньше, в 80-х годах.

Тогда мы, как тартюфовские герои, говорили прозой, но не понимали, что говорим прозой. То есть я и мои коллеги еще в конце 80-х годов писали на темы, являющиеся предметом институциональной теории, понятия не имея о том, что существует такое мировое направление. Узнали мы о нем где-то в начале 90-х.

Первооткрывателем этого направления в России был замечательный российский экономист Ростислав Капелюшников, который в 1990 году опубликовал брошюру «Экономическая теория прав собственности». Это было первое подробное реферированное изложение идей неоинституционального подхода, за которые тогда как раз начали давать Нобелевские премии. Причем оно так потрясло умы, что некоторые члены гайдаровского правительства стали устраивать своим сотрудникам экзамен по этой брошюре. Казалось, что это совершенно новый, реалистичный взгляд на мир. В известном смысле это так и было, я бы только сказал, что неоинституционализм дал точные термины, позволившие людям научно оформить то, что они знали и раньше. Например, то, что нет идеального человеческого поведения, нет людей, которые понимают все, и нет людей, которые не пытались бы хоть раз хоть в чем-то нарушить правила.

Первый ощутимый шаг к кафедре был сделан в начале 90-х, когда группа ученых-экономистов экономфака МГУ, и я в том числе, съездила к коллегам из американских университетов, где расцветал тогда институционализм. В частности, мы были в Университете Висконсин-Мэдисон, который называют «домом Коммонса». Там еще в 30-40-е годы образовалось мощное гнездо институциональной теории. И я помню, какое впечатление произвел на меня Дэн Бромли, один из последователей этой школы, известный американский институционалист, который убеждал меня в том, что мы все это знали и понимали раньше, просто пользовались другой терминологией.

Впечатления от поездки и знакомства с новой теорией мы обсуждали не только между собой, но и с аспирантами экономфака, а потом и с магистрами (переход на двухуровневую систему образования у нас на факультете произошел в 1991 году). И мы с Андреем Шаститко, человеком, который защитил первую в России докторскую по институциональной экономической теории, и автором знаменитой монографии по ней, еще до защиты его докторской и публикации монографии устроили диспут перед студентами, а потом довольно долго вели аспирантско-студенческий семинар по институциональной экономике. Потом Андрей Шаститко, Виталий Тамбовцев и я стали понемножку читать курсы по этой дисциплине, в результате чего сформировался базовый курс, который я читаю довольно давно. Хотя он, конечно, меняется.

Этот курс пользовался успехом у студентов, и в начале 2000-х встал логичный вопрос о том, что пора бы делать кафедру. Ситуация осложнялась тем, что курс, посвященный институционализму, на экономфаке уже был, он читался на кафедре политэкономии и представлял классические взгляды на эту теорию. И студенты могли выбирать, куда ходить — к нам или на кафедру политэкономии. Наш курс предпочитали многие, поэтому я получил предложение закрепить этот разрыв и убрать конкурента — и ответил категорическим отказом. Выбор должен был сохраниться.

Как выйти из этого положения, ученый совет думал года полтора. Члены совета опасались, что из маргинального направления в мировой теории институционализм становился мейнстримом и начинал претендовать на то, что он и есть новая экономическая — а то и общесоциальная — теория всего. Есть поговорка, что любая идея проходит три стадии: «что за чушь», «что-то в этом есть» и «кто же этого не знает». Неоинституционализм сейчас, на мой взгляд, переходит от второй стадии к третьей. Главным признаком успеха стало присуждение Нобелевской премии 2009 года институциональным экономистам Оливеру Уильямсону и Элинор Остром. Конечно, это далеко не первая премия по институциональной экономике, но то, что на фоне кризиса и всеобщих разговоров про крах экономической теории Нобелевский комитет дает премию институционалистам — это важно.

В конце концов, было найдено, по-моему, изящное решение: нам предложили назваться не кафедрой институциональной экономики, а кафедрой прикладной институциональной экономики. Я к этому отнесся с огромной радостью, потому что к тому времени уже десять лет занимался тем, что прилагал свои знания к решению разных задач в обществе, в экономике, в бизнесе, в реформировании. А для ученого совета это было разумным способом поделить поле деятельности между нами и нашими коллегами. И вот когда была найдена эта формула, возникла кафедра. Сначала нас там было три человека, а сейчас — шесть профессоров и еще доктор наук, доцент, который, я надеюсь, скоро станет профессором. И замечательные молодые преподаватели, которые прекрасны не только тем, что они ищущие ученые, но и способностью вызывать любовь студентов.

Несколько лет мы преподавали новую институциональную экономическую теорию второму и четвертому курсу. И мы никак не могли определиться, что правильнее. На втором курсе — хорошо, поскольку люди начинали разбираться в этом и с третьего курса уже могли писать работы. Но именно на четвертом курсе студенты испытывали нечто вроде шока (в хорошем смысле). Они говорили: «Боже мой, наконец-то у нас мозги приходят в порядок! Оказывается, мир-то вот как устроен! Мы уже поработали, и мы склонны верить этой картине мира». Кстати, я некоторое время читал этот же курс в Высшей школе бизнеса МГУ и наблюдал такую же реакцию у менеджеров, имеющих практический опыт. Они говорили: «Ой, а зачем нам давали все это микро-, макро-, когда мир устроен именно так?» Я считаю, что это немного преувеличенная реакция, потому что микро- и макроэкономика — это язык экономической теории. (Точнее, это два языка, которые не вполне совпадают друг с другом, и в этом внутренняя драма теории, но они друг другу близки.) В итоге мы решили начинать раньше, и теперь читаем наш курс второкурсникам.

Параллельно с нами преподавание институциональной экономики развивалось в Высшей школе экономики. Этим занимался мой друг и одногруппник Ярослав Кузьминов, ректор ВШЭ и заведующий тамошней кафедрой институциональной экономики. Наш приход в эту сферу был неслучаен, соответствующие разговоры мы вели еще в 70-х годах. В частности, я хорошо помню кандидатскую диссертацию Кузьминова, в которой исследовались проблемы дарообмена. Так что экономфак МГУ и Вышка, оставаясь конкурентами, шли параллельным путем и в итоге нашли формулу кооперации. Мы даже обсуждали какое-то время вопрос о том, не сделать ли нам одну мощную совместную программу по институциональной экономике. Но, пожалуй, это было бы не совсем верно, потому что, на мой взгляд, должны быть и конкурирующие курсы, и доброжелательные, но конкурирующие друг с другом школы. К тому же, не надо забывать, что Вышку создавали люди, пришедшие с экономического факультета МГУ. Поэтому, когда я поздравляю ее с очередным юбилеем, я всегда напоминаю историю Оксфорда и Кембриджа в Англии (как известно, Кембридж основала недовольная оксфордская профессура). Но это люди того же замеса, наши давние друзья, которых мы хорошо понимаем. То же самое сохраняется и на уровне студентов и аспирантов.

Одна из причин интереса молодого поколения к институциональной экономике заключается в широких возможностях ее прикладного применения. Своим студентам мы приводим конкретные примеры нашей деятельности в 90-х и нулевых годах. Как проектировались и внедрялись институты по защите прав потребителей, которые, по признанию Егора Гайдара, оказались наиболее устойчивым результатом 90-х годов. Или как устранялись последствия дефолта 1998 года. Или как проектировалась политика дебюрократизации — ее делали почти исключительно институциональные экономисты и нынешний ректор Академии народного хозяйства Владимир Мау, который по своим взглядам очень близок этому направлению. И когда мы говорим, что наши выпускники идут в правительство или в какие-то аналитические органы, в большой бизнес, в некоммерческий сектор, занимая там довольно заметные позиции, то, разумеется, это вызывает интерес. Спрос на институциональных экономистов велик, а нас все еще очень мало. На всю Россию, думаю, человек 50 наберется. И вполне возможно, что я преувеличил эту цифру.

Комментировать Всего 2 комментария

С интересом прочёл, несмотря на то, что весьма далёк.

:) - Александр, ОЧЕНЬ ИНТЕРЕСНО!...

Три вопроса:

1.  "...Оказывается, мир-то вот как устроен! Мы уже поработали, и мы склонны верить этой картине мира»... - мир, как я думаю, нестатичен, а значит, любая картина мира должна иметь вектор изменения... Вы озвучиваете студентам позможные вектора изменения...? 

2. "Спрос на институциональных экономистов велик, а нас все еще очень мало. На всю Россию, думаю, человек 50 наберется. И вполне возможно, что я преувеличил эту цифру..." - я думаю, проблема в том, что на обыденном уровне поддержать (как Вы говорите - в третьей стадии развития теории) данную теорию достаточно просто... Но, необходим качественный скачек в слушателях - найти талант достаточно сложно... - ведь свою голову Вы, Александр, каждому приставить не можете...

3. Личная просьба:) - Александр, нельзя ли подобные материалы размещать почаще... :) БлагоДарю!