Все записи
09:01  /  20.05.10

150просмотров

Моя семья

+T -
Поделиться:

Брат моего дедушки, Лев Лазаревич Паперный, был членом РСДРП. Мой дедушка революционером не был, но тоже был доволен, что наступает новое время. Он потом рассказывал, что был рад бросить ешибот, Талмуд — ему казалось, что это все уже какая-то жуткая схоластика, и был счастлив от всего этого избавиться и выйти в светлый, радостный мир большевистского подполья.

После революции Лев Лазаревич сделал прекрасную карьеру, поскольку он был старым большевиком и хорошо знал Бухарина — так что стал каким-то большим начальником в Москве.

Он занимался организацией профсоюзов и написал об этом книгу. Принес показывать ее Бухарину. Тот сказал: «Отлично. Скажите, а какими источниками вы пользовались, на каком языке?» Дед ответил: «Я пользовался немецкими». — «А английскими?» — «Нет, английского языка я не знаю». Тогда Бухарин говорит: «Заберите эту книжку, я даже не буду смотреть ее, потому что все умное, что написано о профсоюзах, написано по-английски. Пока вы не выучите английский язык, я вообще с вами разговаривать не буду». И Лев Лазаревич сел и за шесть месяцев выучил английский. Потом его посылали в Америку, и он привозил папе и его брату Борису (это все было, естественно, до войны) потрясающие теннисные ракетки, которые еще до недавнего времени у нас сохранялись. На них было написано: «Антилопа-бренд».

В 1937 году Льва Лазаревича назначили министром земледелия Украины. Правда, ни в каких документах подтверждения этому я не нашел, тем не менее в семье рассказывают именно так. И он тут же был арестован и расстрелян. Это было как раз то время, когда со всеми старыми большевиками расправлялись, всю старую большевистскую гвардию уничтожали. Участие в большевистском движении так рано, на первом этапе, помогло ему взлететь очень высоко, а в конце 30-х уже было причиной его гибели.

С моим дедушкой ничего не случилось. Я думаю, это связано с тем, что в 1926 году дедушка, бабушка и вся семья переехали в Москву как раз благодаря протекции моего двоюродного дяди — дедушкиного брата. Но там была еще одна интересная история, связанная уже с бабушкой. Ее отец был раввином, и в 20-е годы, когда все переехали в Москву, он уехал в Палестину и был раввином там (тогда еще никакого Израиля не было). У него было семь или восемь детей, половина из них уехала, а половина осталась (моя бабушка, ее сестра и бабушкин брат остались в России, а остальные уехали). Семья разделилась, связи прекратились, переписываться было нельзя, в анкетах полагалось писать «родственников за границей нет». И вот одна из уехавших сестер стала актрисой театра «Габима» в Израиле. Брат бабушки Нахман стал главным редактором газеты на идиш, кстати, абсолютно просталинской. После речи Хрущева на ХХ съезде с разоблачением культа личности газету пришлось закрыть, потому что, конечно, почва была выбита из-под ног.

Сестра бабушки по имени Гитл, которая жила в Израиле, вдруг неожиданно для всех появилась в Москве в1963 году, приехала в гости. Позвонила и запросто пришла к нам в гости. Собралась вся семья, мои родители, моя младшая сестра, бабушка, дедушка, еще какие-то друзья — и тут входит бабушкина сестра, с которой они не виделись с 1923 года. 40 лет они не переписывались, не созванивались и вообще ничего не знали друг о друге. И вот Гитл села и заговорила на идеальном русском языке, абсолютно ничем не тронутом. И они говорили с бабушкой и дедушкой так, будто расстались только вчера. Это было действительно чудо, такой прорыв «железного занавеса». Она говорила: «А вот мы были в Лондоне… А вот здесь вот этот… А вот Вадик и Таня (моя младшая сестра, а я в семье всегда назывался Вадиком) почему к нам не приедут? У нас так интересно! Я им покажу в Израиле это, то…» Это было необычно и неожиданно: вдруг сразу после сталинской эпохи говорят: «Приезжайте к нам, мы заедем в Лондон…» Это было прорывом пространства, от которого я до сих пор так и не оправился. Тогда впервые я подумал: а если я поеду в гости к бабушке Гитл, то ведь меня же никто не заставит остаться в Израиле. Так что я могу поехать и в Америку, и во Францию, и так далее. Идея о путешествии, о жизни в других странах родилась уже тогда. И эта история имеет непосредственное отношение к сталинизму, потому что 40-летний разрыв был связан именно с «железным занавесом».

 

Комментировать Всего 4 комментария
У нашей семьи была такая же история!

 У моей бабушки Раи (Рахиль) была сестра Перл. А жили они в Одессе. А был 1923 год, и Перл было 18 лет, и она была влюблена в одного парня, но не знала, как объясниться с ним. Как-то раз, пошла Перл за хлебом. А идти надо было по набережной. Вдруг видит: ее любимый садится в какой-то кораблик. А тогда в порту ходили прогулочные кораблики: минут сорок – и назад. И Перл решила сесть в этот кораблик, чтобы объясниться с любимым. И села, и поплыл кораблик, и объяснилась, и выяснила, что парень не любит ее. А еще выяснила, что кораблик возвращаться не будет, а сбегает в Палестину, вот только на пирсе в Одессе ей это было как-то неудобно объяснять. Смотрит Перл с кораблика на Одессу: два километра ей не доплыть.

А как потом ее мама по Одессе бегала, мол, не видели ли вы мою Перл – пропала, как сквозь землю провалилась!

Так и оказалась Перл в Палестине. Оттуда переехала в Южную Родезию (Зимбабве), вышла замуж за столяра, столяр построил мебельную фабрику, а потом купил громадную ферму рядом с городом Булавайо. До 1971 года, Перл, слава Богу, не писала, а потом  нашла нас и приехала в гости. Так, через сорок восемь лет, встретилась Перл и моя бабушка Рая: у одной  ферма в Южной Родезии, а у моей бабушки – кратер на Луне, диаметром 44 километра. Земельные дворянки! Я получил в подарок от Перл желтый английский шерстяной свитер и жвачки нежеваной две упаковки – десять пластинок! Подарки неописуемо роскошные.

А вот как мы встречали Перл. Мама решила, что прием по самому высшему разряду требует курицы, которую мы могли бы отварить. На поиск курицы были направлены все ресурсы, а семья у нас большая, все в Москве, все в науке, кандидаты-доктора, только партийных не было. Вернее, были, да мы не помнили их телефон. Однако тщетно: в Москве не было ни одной курицы, ни за какие деньги, ни за какие услуги – куриц просто не было. Тогда мама пошла на рынок купила немножко говядины и свинины и налепила пельменей. Я помогал! Пришла Перл, стала есть пельмени да нахваливать, мол, так редко удается мяса поесть! «Так что же Вы там едите?» –  дипломатично спросила мама. Лицо Перл скривилось в гримасе, которую я помню до сих пор. «Куриц!» – с отвращением ответила Перл.       

А вот откуда у моей бабушки кратер.

Вышла она замуж за парня по имени Саша Малый. У отца этого Саши были 13 детей и 40 коров, так что был он купцом по молочному делу и жил в Одессе в собственном каменном доме.  Революционеры его раскулачили, и он повесился. С тех пор у Саши с получением высшего образования были проблемы. Но его инженерный талант заметили и определили в Газодинамическую лабораторию,  реактивный двигатель изобретать. Но реактивный двигатель – штука сложная, вот и направили моего деда учиться в США, в Массачусетский Технологический Институт. Там он изучал новую науку кибернетику – как сделать так, чтобы машины были умными, а процессы – управляемыми. Учился два года, да и вернулся обратно в СССР.     

Глядь, а все коллеги его уже расстреляны, один лишь создатель «Катюши» скрывается где-то в лесу. Мой дед попрятался-попрятался в Харькове, да вроде не приходят за ним, вот он и стал над реактивным двигателем дальше работать. А в помощники и ученики молодого парня взял, Валю. Тем более что Валя был женат на племяннице моего деда – моей тетке Сусанне. Так они и работали вместе, пока Гагарин не полетел в космос. Валентин Петрович Глушко, который и институт закончил и диссертацию защитил,  стал академиком, а мой дед, который из-за отсутствия диплома, считался старшим техником, получил в подарок радиоприемник. Вон он, в коридоре стоит сломанный – к нему нужны лампы. Обиделся мой дед – и умер. Пришел академик Глушко, мол не надо ли чего, Раиса Соломоновна? А бабушка говорит – не надо. Тогда Валя вписал деда в списки на лунные кратеры, и мой дед получил свой кратер. Я думаю, лунные кратера никогда переименованы не будут – это вам не площадь Ногина.

Молодец Валентин Петрович: ведь он из-за моей тетки Сусанны стрелялся, да не погиб. Сусанна была очень бурная. Сначала она была замужем за Глушко, но потом развелась с ним, снова вышла замуж и родила сына Петю, но Петя в шесть лет погиб. А тут как раз и война началась. Тогда Сусанна пошла добровольцем на фронт, и попала под Мурманск, в морскую пехоту, переводчицей с немецкого. Там она надеялась, что ее убьют, потому что тосковала по сыну, и, маленькая, любила поднимать громадных морских пехотинцев в атаку. Она первой выскакивала из окопа, но они быстро нагоняли ее, закрывали собой, да так, что она ни разу не была ранена. После войны, она стала известной писательницей и описала войну в повести «Матрос Капитолина». А умерла она так: когда ей было почти семьдесят лет (свой официальный год рождения она передвинула лет на восемь), у нее был любовник, младше ее на тридцать лет. И однажды этот любовник опоздал на свидание на полчаса, чем обидел ее так, что нашел ее покончившей с собой.

От Сусанны в нашей семье осталась квартира. Владелицей ее была моя троюродная сестра Наташа, тоже известная детская писательница. Но квартиру мы потеряли. Когда Наташа заболела, она позвонила в аптеку, чтобы заказать лекарства на дом. Пришел курьер из аптеки, увидел, что пожилая женщина лежит одна, отравил ее и подделал ее завещание. Вместе с квартирой, пропал архив: письма известных писателей и ученых, боевые ордена. Мы проиграли районный суд, а Московском городском суде над нами просто издевались: «Как Вы можете утверждать, что ее мать звали Эсфирь, если на бумажке написано «Эсоирь»?».

Дело в том, что мы не можем доказать свое родство с Наташей. И вот почему. Моя тетка Есфирь вышла замуж за еврея по имени Сергей Александрович Штейн. И родилась у них дочь Наталия Сергеевна Штейн. Но в один прекрасный день Сергей оказался в норильском лагере, откуда и вернулся через девятнадцать лет. В начале это периода своей жизни, ему удалось передать Фире письмо, которое мы бережно храним, где он просил ее развестись с ним заочно и выйти замуж за русского человека, который усыновил бы Наташу. Фира нашла некоего Игоря Романова, и Наташа стала известной детской писательницей Натальей Игоревной Романовой, а ее отец, когда освободился  – известным писателем Сергеем Александровичем Снеговым.

Пытаясь доказать наше родство с Наташей, мы принесли в суд всю историю СССР: десятки писем, подписанные нам Наташины книги, вышедшие в течение сорока лет, кипу фотографий за пятьдесят лет. Но противоположная сторона сделала так, что суду все это было не интересно. А когда встал вопрос о нашем участии в аукционе за благосклонность суда, ближайший родственник и наследник Наташи, военный хирург, партизан, орденоносец и автор четырех романов о Пушкине, сказал, что денег у него нет и что он воевал бесплатно.

Когда началась война, моему отцу было девять лет и жил он в Ленинграде. Вскоре после начала войны, детей собрали, посадили в автобусы, и повезли в эвакуацию – в Прибалтику. Но как только автобус выехал за пределы города, воспитательница остановила автобус, раздала всем детям по тридцать копеек на трамвай, и сказала, что немцы хотят их убить, и что им надо быстро бежать обратно домой, в Ленинград. Мой папа вернулся через два дня, с ободранными коленками.

Моя мама тоже в тридцатые годы жила в Ленинграде: ведь мой дед, Матвей Павлович Финкельштейн, заведовал распределением жилплощади во всем городе. Себе Матвей Павлович распределил четырехкомнатную квартиру на Невском проспекте, так что все было хорошо. Однако в один прекрасный день он получил официальное письмо, где ему предписывалось подготовить список из сорока тысяч семей для вселения в квартиры. Письмо показалось ему очень странным: ведь свободной жилплощади в Ленинграде не было, так зачем же готовить список? Стал дед думать – и придумал. Ушел с работы, а четырехкомнатную квартиру на Невском поменял на комнатку в Москве, да так, чтобы адрес его нового места жительства в документах не значился.

Ну, а вскоре все и случилось: убили Кирова, начались репрессии – и освободилась жилплощадь. Социалистическое планирование! Приходили и за дедом – но новый хозяин квартиры на Невском и аресту не подлежал и деда не выдал. Наверно, это был какой-то профессор Преображенский. Но дед с момента убийства Кирова и до начала войны жил в страхе: не хотел, чтобы моя мама росла в интернате для детей врагов народа. А мама спокойно себе училась в одной школе с дочкой Сталина. Но вот началась спасительная для деда война – и он сразу пошел в ополчение, где и достиг своей цели: погиб в бою, перед лицом своих товарищей. Так мама избежала участи члена семьи врага народа и даже получила за своего папу Медаль за Оборону Москвы. К сожалению, не думаю, что роль моего деда в обороне Москвы была велика: он был умный и храбрый, но это не отменяет того факта, что он был практически слепой.

Я часто вспоминаю, в честь кого меня зовут Матвей, а своей дочери Сусанне, когда она подрастет, я посоветую помнить историю нашей семьи и быть благодарной за жизнь.   

Матвей, с интересом читаю Вашу книгу. По поводу разного представления о еде в России и Израиле. Когда в 1926 году половина семьи прадеда уехала в Палестину, первое время еще можно было переписываться. В одном из первых писем Гитл писала: "У нас ужасное несчастье. Мы продали кое-что из вещей, чтобы купить мешок картошки. Притащили мешок домой, а там сверху картошка, а все остальное... апельсины".

Аналогичный случай произошел с моим знакомым, эмигрировавшем в середине 70-х в Америку. Купил дом в Калифорнии с двумя лимонными деревьями. Сначала радовался лимонам, но лимоны все прибывают, куда их девать непонятно. На помощь пришел сосед-американец: "Я открыл гениальный способ. Бросаете лимоны по одному в мусородробилку. Во-первых, избавляетесь от лимонов, во-вторых, в доме приятный запах".

Владимир, я очень рад, что Вы читаете мою книгу. Мне очень интересно Ваше мнение о ней...

Владимир, извините за этот вопрос, но как там моя книга? Хотелось бы знать, что Вы думаете о ней...