Никогда не думал, что новый городской парк сможет заставить меня провести месяц в этических терзаниях. «Хай Лайн» это удалось.

Первая реакция на High Line — восторг. Щенячий, неприкрытый восторг. Ньюйоркцам совершенно внезапно вручили новую игрушку, и какую! Заброшенная надземная узкоколейка на чугунных пилонах, вьющаяся по Западному Челси на уровне второго этажа, превратилась в уникальный променад — зеленую полосу, которая ныряет между одними зданиями и пронзает другие насквозь.

Я провел почти весь свой первый визит на High Line с разинутым ртом. По парку, еще не вполне открытому для публики, бродили, забыв профессиональную выправку и время от времени повизгивая от восторга, обалдевшие журналисты. Из-за своей уникальной формы — ломаная линия — High Line идеально рассчитан на визуальные сюрпризы: за каждым углом открывалось что-то неожиданное. То превосходно обрамленный вид на Гудзон с неожиданной точки. То полускрытый амфитеатр со скамьями из дерева ипе (бразильского ореха), где вместо сцены застекленный прогал, за которым движение на Десятой авеню превращалось в медитативный поп-арт. (С улицы, наоборот, силуэты стоящих перед стеклом людей смотрелись как отдельные полотна.) Оставшиеся от узкоколейки рельсы везде великолепно обыгрывались. Между шпал пробивались трава и неокрепшие еще деревца. В одном месте на рельсах обнаружилась стайка подвижных шезлонгов в форме дрезин.

В отличие от большинства парков, с переменным успехом пытающихся сделать пасторальную мину при урбанистической игре (Проспект-парк, рядом с которым я живу, вообще представляет собой вогнутую линзу — чтобы из его центра не было видно толпящихся вокруг многоэтажек), High Line, наоборот, активно вовлекает в себя город: камень, чугун, асфальт, стекло. Новостройки Западного Челси, включая шедевры Фрэнка Гери и Жана Нувеля, моментально стали его неотъемлемой частью. Здания поновее — те вообще были спланированы «с парком в уме», особенно отель «Стандарт» — брутальный колосс с советскими нотками в дизайне, возвышающийся над High Line на двух бетонных ножищах.

Да-да, что-то подобное уже сделали в Париже. Но не в таких масштабах. И не по инициативе снизу. А этот парк родился десять лет назад в безумных фантазиях городских активистов Роберта Хэммонда и Джошуа Дэвида, в дни, когда мэр Джулиани собирался заброшенную железку снести. Хэммонду и Дэвиду тогда удалось создать общество Friends of the High Line, завербовать в него пару голливудских знаменитостей, собрать пожертвований на миллионы долларов и наконец убедить мэра Блумберга, преемника Джулиани, что соседство с парком поднимет цены на недвижимость вокруг него. Короче говоря, совершенно образцовый триумф социальной сознательности в условиях просвещенного капитализма. Почти как победа Обамы. Я сошел вниз по легкой металлической лестнице, пошатываясь от сильнейшего приступа восхищения городом, в котором живу.

На второй визит мне стало за High Line страшно. Дело было в середине июня, в мерзкий дождливый день; по городу только что отгремела очередная неожиданная гроза, и в парке не было почти никого. На скамьях собралась вода. Она же бежала по желобкам в полу, остроумно повторяющим заданную рельсами тему. Черт, весь этот утонченный дизайн, дерево ипе, шезлонги на стремительно ржавеющих колесах, стекло... Ощущение было, что кто-то выставил на улицу дорогую мебель. Хотелось срочно укрыть все брезентом, особенно в это чудовищно мокрое лето. Среди бережно высаженных трав (чей выбор был вдохновлен сорняками, покрывавшими будущий парк в худшие годы!) торчала пустая бутылка из-под «спортивного» напитка, брошенная, судя по всему, каким-то маловоспитанным джоггером. Сколько протянет High Line до первого выцарапанного по стеклу «здесь был Джо»? До первой сломанной скамейки? До первого пожара? Нет-нет, срочно запретить вход в этот парк кому ни попадя; установите охранника, продавайте билеты! Такие чудеса нельзя доверять народу!

В третий раз погода выдалась прекрасная, и гуляющие забили парк плотно, как в метро в час пик. Чтобы хоть как-то регулировать движение, южная лестница работала только на вход, северная — на выход: все двигались в одну сторону, что усиливало сходство с общественным транспортом. Мы с друзьями чудом заняли один из шезлонгов. Мимо продефилировал явный архитектор — дорогой костюм на заказ плюс эксцентричные очки — со свитой, на ходу объяснявший спутникам что-то про Адольфа Лооса. Девушка французского вида в легком шарфике щелкнула «Лейкой». Буржуазно-богемная городская идиллия.

Именно в этой идилличности что-то начало меня задевать. Чувство усилилось, когда я наткнулся на передвижной киоск со сладостями, расположившийся у входа. Продавались там органические печенья от экологически чистой пекарни Birdbath, доллара четыре за штуку. С одной стороны, это был еще один замечательный пример муниципальной просвещенности. При Блумберге предпочтение в лицензиях на продажу еды в общественных местах часто отдается местным мелким предпринимателям. Именно поэтому столовая вокзала Гранд-Сентрал так великолепна: устричный бар, ватрушки от культового бруклинского «Джуниорс» и ни следа «Макдоналдса». Но в Гранд-Сентрал есть выбор: несколько ценовых категорий, например. Здесь — нет. Бери Birdbath или гуляй так. В этом насильном насаждении хорошего вкуса было что-то неприятное, этакий легкий утопический тоталитаризм.

«Ты заметил, что на High Line нет ни одного темнокожего?» — спросила знакомая. Нет, не заметил и вообще склонен переводить, по Маяковскому, «расовый гнев на классовый», но она была права. Какая-то культурная кодировка присутствовала во всех этих нордических изяществах, в этих плавных линиях, напоминающих космопорт в Хельсинки. Созданный одновременнно на частные пожертвования и на муниципальные деньги, парк оказался на грани публичного и частного пространств. Окружающие его здания — часть пейзажа, но их жители одновременно — привилегированные пользователи: в High Line есть пара частных входов. Где-то мы переборщили — отгрохали публичное пространство, которое смотрится как фойе пятизвездочного отеля. Каковым отчасти и является.

Триумф «инициативы снизу» обернулся диктатурой скаппи. Произошло то же, что и с недавней органической революцией в еде: в качестве побочного эффекта появился целый класс людей, высокомерно объясняющих всем остальным, как и что есть. В результате кампания за здоровую пищу, по метким словам моего редактора, воспринимается как «мечта богатых жрать, как на юге Франции», а не как животрепещущий вопрос публичного здравоохранения.

High Line — восхитительный парк. Каждая мелочь в нем отвечает моим представлениям о красоте и современном дизайне. Это идеальный парк для меня.

Но я не просил, чтобы мне строили парк.