Фото: Виктор Горбачев

Ненадежный кандидат

– Сразу после выборов меня закрывать будут, – говорит Ройзман. – Но лучше же сидеть в тюрьме избранным мэром, чем просто так.

– А мне все равно как сидеть, – говорит Аксана Панова. – Вот увидишь, мы проиграем пару процентов.

– И что? – спрашиваю.

– И капец! Хочешь пирожное? Здесь вкусные пирожные.[no_access]

Мы сидим в кафе «Шоко» в самом центре города Екатеринбурга. Если выйти на улицу, то прямо над головой увидишь черную растяжку «Мама, не голосуй за бандита». Любой горожанин знает, что «бандит» – это Евгений Ройзман. На растяжке изображена девочка. Она закрывается рукой от чего-то страшного. Эта девочка по случайному совпадению похожа на младшую дочку Ройзмана Женю.

8 сентября, день выборов. Теоретически агитация в день выборов запрещена, но плакатами «Мама, не голосуй за бандита» завешан весь город. А неделей раньше вышла передача Андрея Караулова «Момент истины», и там говорилось, что в молодости Евгений Ройзман воровал у любовниц кофточки и колечки. Что фонд Ройзмана «Город без наркотиков» торгует наркотиками. Что реабилитационные центры «Города без наркотиков» – это частные тюрьмы, в которые любой желающий может за деньги заключить любого неугодного родственника или знакомого. А еще там демонстрировали фотографию, на которой человек, похожий на Евгения Ройзмана, запечатлен вместе с известным криминальным авторитетом.

– Мы прогуляли эти колечки, – говорит Ройзман. – На такси проездили.

Передо мной на столе лежит тридцатилетней давности приговор. Три года за воровство, мошенничество и незаконное ношение ножа. Приговор очень хорошо издан. Желтая картонная обложка. Внутри – набранный как будто на печатной машинке текст. Не только приговор, но и справка из психиатрической больницы. Из справки следует, что Ройзман не то чтобы сумасшедший, но с придурью безусловно. Такое ощущение, что держишь в руках настоящее, советских еще времен уголовное дело. Накануне выборов это «Дело Ройзмана» было напечатано сотнями тысяч экземпляров. Какой-то человек из губернаторской команды даже приходил к Аксане Пановой в ройзмановский предвыборный штаб и предлагал купить «Дел Ройзмана» целый грузовик. Аксана купила, сколько хватило денег, но все равно «Дело Ройзмана» лежит по всему городу в почтовых ящиках, распространяется бесплатно в кафе.

Еще у меня есть письмо. Глава городской избирательной комиссии Захаров доводит до сведения избирателей, что кандидат на должность мэра Ройзман Евгений Вадимович снят с выборов. Потому что в 1981 году был осужден по нескольким тяжким статьям УК. Фальшивка, конечно. Но очень качественно изготовленная. Написанная хорошим канцелярским языком, снабженная синей печатью избиркома и подписью председателя. Аксана говорит, что этих листовок напечатан и разбросан по почтовым ящикам миллион в миллионном городе. Преувеличивает, наверное. Но даже мне, только что приехавшему, досталась листовка.

Мы пьем кофе. Ройзман, по своему обыкновению, эспрессо и американо – смешав вместе. Аксана звонит председателю избирательной комиссии Захарову. Они с ним старые приятели и поэтому на «ты». И да, он уже выступил с опровержением. И нет, он понятия не имеет, почему никто до сих пор не дал его опровержение в эфир.

А Ройзману звонят люди по трем телефонам сразу и говорят, что когда нашли листовку в почтовом ящике, то не поверили, конечно, что Женя снят с выборов, нельзя же ведь накануне голосования. Но теперь, когда про это рассказало «Эхо Москвы»…

– Нет, я не снят, – говорит Ройзман в телефоны. – Нет, я не снят. Не снят.

И себе под нос:

– Завалили! Они завалили явку. Люди не идут голосовать. Поверили.

И Аксане:

– Послушай, вечером же все с дач поедут. Надо плакаты нарисовать от руки «Успей проголосовать». И ребят поставить при въезде в город на всех дорогах.

И мне про губернаторских людей:

– Если выиграть, они сойдут с ума и станут мстить. У них в руках мои заложники. А если проиграть, то просто растопчут.

А на стене висит плазменная панель. В ней каждые полчаса губернатор Куйвашев призывает екатеринбуржцев прийти на выборы и проголосовать за надежного кандидата. «Надежный кандидат» – это слоган губернаторского ставленника Якова Силина.

 

Чистый мир

Двумя часами раньше я и не думал, что окажусь в этаком эпицентре артобстрела. Я понимал, конечно, что выборы, грязные технологии и все такое. Я видел, конечно, растяжки «Мама, не голосуй за бандита». Но погода была солнечная, и молодые женщины ходили по улицам на каблуках, потому что здесь, на Урале, они все еще считают своим долгом ходить на каблуках. Подошел к двухэтажному зданию и толкнул дверь, над которой было написано «Фонд «Город без наркотиков» и рядом с которой на стене написано было «Спасибо тебе».

– Евгений Вадимович здесь?

Вахтер покачал головой. Он слушал «Эхо Москвы», местный корпункт которого врал, будто Ройзман снят с выборов.

Я вышел на улицу. Зашел в соседнюю дверь, над которой большими буквами написано было «Музей невьянской иконы» и маленькими буквами – «Галерея «Арт-Птица».

– Евгений Вадимович здесь?

– Валера, привет!

За моей спиной скрипнула дверь, впуская Ройзмана, исхудавшего и бледного богатыря, протягивающего мне руку.

– Ай! – сказал я, потому что тут у них на Урале принято пожимать руку до боли.

В музейном зале тихо, а свет, как в церкви, – отраженный иконами. Пожилая смотрительница рассказала Ройзману, что в тот день музей посетили шестнадцать человек.

– И все проголосовали за вас.

– Как и все приличные люди, – отвечал Ройзман.

Это была формула, которую он придумал, чтобы отвечать в день выборов людям, проголосовавшим за него. Он всегда так делает. Придумывает формулы и повторяет, пока его формулы не станут пословицами. «Это мой город», «Здесь живут достойные люди», «Моим глазам свидетелей не надо», «Труднее всего доказывать очевидное», «Главное – вовремя понять, что война закончилась, и перестать пускать поезда под откос». Он всегда так делает. Брать у него интервью бесполезно. Получишь набор формул.

В служебной комнатке позади музейного зала были чай, мармелад и два реставратора. Пожилой и молодой. Может быть, отец и сын. Как в стихотворении про вересковый мед. Они хотели денег за работу. И Ройзман дал им тысяч двадцать, потому что было утро и утром у него бывают деньги. Вечером не бывает никогда. Я проверял. И в кафе «Шоко» у него неоплатный кредит.

Старый реставратор склонялся над иконой и говорил, что ее трудно будет «открыть». Икона была потрескавшаяся и закопченная. А Ройзман говорил, что знает это письмо. А молодой реставратор все время как будто хотел сказать что-то и наконец решился:

– Евгений Вадимович, у нас следователи были… (Ройзман пожал плечами.) Сказали, что как только мы дадим на вас показания, отделение сразу откроют.

Этот парень, он учится на отделении реставрации местного художественного училища. Отделение реставрации закрыла полиция. Иконы, многие из которых принадлежат Ройзману, арестовали. Ройзман пожал плечами.

Когда реставраторы ушли, я спросил:

– А что это за двенадцать икон, пропавших в Быньгах?

Я спросил потому, что в деревне Быньги по дороге на Невьянск у Ройзмана есть реабилитационный центр. Изба, в которой живут два десятка наркоманов. И в качестве трудотерапии реставрируют местную церковь. И вот полицейские утверждают, что из этой церкви пропало двенадцать икон. А священник отец Виктор говорит, что ничего не пропало. И если Ройзмана обвинят в пропаже не пропавших икон и посадят в тюрьму, то пусть и его, отца Виктора, сажают. Потому что он видел своими глазами чудо исцеления наркоманов от наркомании и готов за это чудо в узилище.

– Да ничего там не пропало, – отвечал Ройзман. – Мы отвезли иконы на реставрацию. А полицейские их арестовали. Вообще арестовали у меня сто тридцать икон. И я знаю, что они будут делать. Вот у них числится украденной какая-нибудь, например, Казанская Божья Матерь, они найдут среди моих икон Казанскую Божью Матерь, приведут бабку, у которой украли Казанскую, и скажут: «Признай эту икону своей, тебе ее отдадут, она кучу денег стоит».

Открылась дверь, и вошла жена Ройзмана Юлия Крутеева. Мать младших его дочек и владелица галереи «Арт-Птица». Она улыбнулась мне, потому что в прошлый мой приезд мы долго с ней болтали, и Юля рассказывала про молодость, про любовь, про ройзмановские романы на стороне и про то, почему она с Ройзманом не развелась, несмотря на все эти романы.

Юля улыбнулась, поздоровалась, но не остановилась поговорить, потому что на этот раз я приехал ради выборов. Я был из грязного мира, в котором накануне голосования огромным тиражом от Юлиного имени опубликовали и разбросали по почтовым ящикам письмо, что Ройзман, дескать, изменник, и если он изменял жене, то изменит и избирателям. И Юлина подпись. Я был из этого грязного мира, и Юля прошла мимо, в галерею, к своим колечкам, сережкам и медным литым медведям, потому что медные медведи, по крайней мере, не публиковали от Юлиного имени никаких фальшивых подметных писем.

А мы ушли в штаб и потом обедать. И вот сидим в кафе, а Ройзману и Аксане то и дело звонят наблюдатели с разных участков и рассказывают, как подвезли целую толпу «карусельщиков», голосующих по открепительным удостоверениям уже, наверное, в двадцатый раз. Ройзман говорит:

– Все, я больше не могу так сидеть. Поеду по участкам.

И мы идем искать машину.

 

Фото: Виктор Горбачев

ЭТО

Мы ищем серую «Тойоту Ленд Крузер», на бортах которой большими синими буквами написано «Иду в мэры. Ройзман». Излишняя надпись, потому что и так все в Екатеринбурге знают машину Ройзмана. Мы ищем машину, а ее нигде нет. Еще утром Ройзман попросил Самодела заправить полный бак, Самодел заправил, отдал ключи, но не сказал, куда поставил машину, а сам уехал в Изоплит. Изоплит – это поселок за городом, где у Ройзмана один из реабилитационных центров. Самодел – это прозвище человека, который в реабилитационном центре в Изоплите занимается авторемонтной мастерской. Черт знает, где эта машина! С ног сбились. Три квартала обыскали.

Ройзман растерян. Он не говорит, что проиграл, но, по-моему, думает, что проиграл. А у дверей фонда «Город без наркотиков» на улице стоят три парня и курят. И Ройзман говорит:

– Смотри, Валера, все трое кололись. И уже десять лет не колются. Семьи у всех, дети…

– Что ты мне это говоришь, ты это избирателям скажи.

– Да я говорил.

Тем временем подъезжает кто-то из сотрудников Фонда на своей машине вместо потерявшейся ройзмановской, мы садимся и едем. И я знаю, что вот сейчас начнется ЭТО.

ЭТО начинается еще метров за триста до избирательного участка, расположенного в типовом школьном здании в глубине дворов.

– Здравствуйте! – говорит женщина лет пятидесяти. – Я голосовала за вас!

– Как и все приличные люди, – отвечает Ройзман своей формулой.

– Вы меня не помните? Я к вам сына привозила на реабилитацию пять лет назад.

– Как он? – говорит Ройзман.

– Хорошо. Не колется. На работу устроился. Сварщиком. Можно с вами сфотографироваться?

Ройзман улыбается, обнимает женщину, и кто-то из прохожих фотографирует их на мобильный телефон.

– Здравствуйте! – говорит мужчина лет сорока, вытаскивая из кармана листовку. – Это ведь неправда, что вас сняли? Мы всей семьей идем голосовать за вас.

– Как и все приличные люди.

– Можно с вами сфотографироваться?

Улыбки, объятия…

– Здравствуйте! – молодой человек лет двадцати пяти очень спортивного вида. – Я у вас на Изоплите лежал…

Улыбки, объятия…

– Здравствуйте!

Мужчина, женщина, старик, военный, полицейский…

Знакомые мои журналисты из пресс-службы екатеринбургской полиции говорят, что Ройзман гениальный пиарщик и весь город убедил в том, что всем помог. Журналист Бершидский пишет, что точно так же в Колумбии все простые люди любят Пабло Эскобара, а в Палестине точно так же любят движение ХАМАС.

– Здравствуйте! – две девушки с парой безродных псов, одна из собак хромая. – Можно с вами сфотографироваться?

Объятия, улыбки…

– Помните, мы приют… Вы нам помогли приют для без­дом­ных животных строить. Смотрите, как она умеет.

По команде одной из девушек хромая собака танцует на задних лапах, прыгает в кольцо из рук, кувыркается по земле. А вторая девушка закуривает. И Ройзман говорит:

– Не курите только, девчонки. Такие хорошие девчонки, а курят.

Та, что курила, выбрасывает сигарету и говорит:

– Можно мы к вам еще придем? Нам нужно…

– Приходите. Если вам собак разместить негде, можно у нас. Есть место, и есть кому ухаживать. Не курите только.

ЭТО – на каждом участке.

Улыбается и здоровается милиционер, охраняющий выборы, председатель и члены избирательной комиссии, наблюдатели (даже от других кандидатов). И Ройзман говорит им: «Спасибо, потерпите еще немного, еще несколько часов, удачи вам, счастья». Он говорит так даже наблюдателям от других кандидатов.

И на улице, когда он выходит с избирательных участков, к нему бегут социологи из ВЦИОМа, и социологи от «Единой России», и им самим нанятые социологи. И говорят:

– Вы выигрываете.

Почти до самого утра ВЦИОМ будет публиковать данные экзит-поллов, согласно которым Ройзман проигрывает. А здесь, на земле, эти женщины с анкетами все в один голос говорят:

– Вы выигрываете. Можно с вами сфотографироваться?

Примерно пять часов вечера. Ройзман говорит:

– Вот, чуйка у меня появилась. Что мы выигрываем, и придется мне работать мэром.

– Подожди еще, – говорю. – К вечеру накидают против тебя. А ночью пририсуют.

– Не успокаивай меня. Смотри, ты видел в школе этот двор? – он говорит про внутренний двор, не использующийся и заваленный строительным мусором. – Туда же аккурат помещается баскетбольная площадка.

– Ты собираешься строить баскетбольные площадки?

– Ну, или волейбольные. Нет, ты видел – там во дворе ребятишки в волейбол играют через веревочку? Дом огромный многоквартирный. Неужели мужики не могут выйти и повесить детям сетку?

– Ты им это говорил много раз, когда устраивал во дворах встречи с избирателями. Ты же говорил им, чтобы они сами налаживали свою жизнь. А они тебе что отвечали? Они просили у тебя пенсий, пособий, бесплатный транспорт и чтобы ты посадил у них во дворе цветы.

– Нет, Валера, есть много людей, которые просто выходят по вечерам во двор и тренируют мальчишек. Девочка ко мне недавно подходила, они сами строят скалодром. Я им помогу. Надо еще по больницам поехать и с врачами поговорить…

– Жень…

– …чтобы врачам как-то помочь. А еще, я думаю, с надписями на стенах можно же что-то сделать…

– Жень, тебя еще не выбрали.

– Не успокаивай меня. Выбрали. Я чувствую.

В этот момент несколько радиостанций одновременно начинают передавать, что кандидат Евгений Ройзман арестован. Задержан по подозрению в организации «каруселей». На коленях у Ройзмана взрываются сразу все три телефона, и Ройзман говорит в телефоны:

– Нет, я не арестован. Нет, не задержан. Мы выигрываем.

И водителю:

– Догони ту машину с дельфинчиком (эмблема фонда «Город без наркотиков»), посигналь ему.

Догоняем, сигналим, опускаем стекла:

– Мы выигрываем! Нормально все!

И сразу несколько машин вокруг ревут клаксонами.

 

Банда

Мы приезжаем в штаб, и там полно народу. Почти все в красных майках – это предвыборный ройзмановский атрибут. И почти на всех есть наработки у Константина Строганова, начальника отдела по борьбе с организованной преступностью.

Я буду встречаться со Строгановым завтра. Он симпатичный молодой человек из Москвы. С открытой улыбкой. Видно, что хорошо тренированный, но склонный к нездоровой полноте. Он скажет, что катастрофически полнеть стал с тех пор, как собственные сотрудники отравили его ипритом, боевым отравляющим веществом. Строганов подозревал этих сотрудников в рэкете и еще каких-то преступлениях, вел внутреннее расследование. И однажды устроил в отделе небольшую вечеринку по случаю рождения дочек-двойняшек. Во время вечеринки товарищи подлили ему в бокал иприт. Несколько месяцев лежал в реанимации и после этого стал полнеть.

Строганов скажет, что Евгений Ройзман с помощью доктора Лизы Глинки вовсе не потому пытался построить в Екатеринбурге хоспис, что мать его мучительно умерла от рака. А для того, чтобы предполагаемый главный врач хосписа Олег Кинев мог под прикрытием хосписа торговать наркотиками и перевозить наркотики в реанимобилях. И ничего не значат стихи Ройзмана, написанные на могиле его матери:

 

Вышла из праха, вернулась во прах,

После разлуки к родному порогу.

Легкий твой дух возвращается к Богу,

Так отчего же, скажи, этот страх?

 

Ничего не значат. Как ничего не значат бесконечно повторяемые ройзмановские формулы «Это мой город, меня мама тут за ручку водила». Тоска по умершей матери и страх смерти не кажутся Строганову достаточным мотивом, чтобы строить хоспис. А вот хоспис как прикрытие для торговли наркотиками – это существенный мотив.

Строганов скажет, что оперативные отряды фонда «Город без наркотиков» – это вовсе не прекрасные честные парни, которые вместе с полицией ловят наркоторговцев. Это бандиты, которые совместно с полицией ловят невиновных людей, подбрасывают наркотики и требуют выкуп за то, чтобы закрыть уголовное дело. И Евгений Маленкин, возглавлявший эти отряды, попался, дескать, на подбрасывании наркотиков. И теперь скрывается. Но Строганов Маленкина найдет, если только Ройзман, конечно, не убьет Маленкина раньше, чтобы не свидетельствовал против Ройзмана.

Маленкина в штабе нет. Но вот жена Маленкина, блондинка с порхающими ресницами. И Ройзман говорит мне: «Какие Маленкин мог подбросить наркотики? Откуда у Маленкина наркотики? Кто продаст Маленкину наркотики? Его все барыги в лицо знают!»

Строганов скажет, что реабилитационные центры фонда «Город без наркотиков» – это вовсе не реабилитационные центры. Это частные тюрьмы. Что если у вас есть родственник, от которого вы хотите избавиться, вне зависимости от того, наркоман он или совсем не наркоман, то вы можете приехать в реабилитационный центр в Изоплит и обратиться к Максиму Курчику. И заплатить ему деньги за захват. Курчик приедет со своими крепкими парнями, скрутит вашего ненавистного родственника. Отвезет в Изоплит, прикует наручниками к кровати и будет держать целый год, называя это реабилитацией. И еще время от времени будет избивать.

А вот он, Максим Курчик, сидит в штабе. Действительно крепкий мужчина. И Ройзман про Курчика говорит, что они с Максимом вместе учились в школе. И еще в школе принято было считать, что Максим очень справедливый. И что однажды, давно, из одного из реабилитационных центров сбежал реабилитант. Пошел в ночной клуб, снял проститутку, отобрал у проститутки наркотики, был избит охраной. Тут-то его и нашли сотрудники реабилитационного центра, водворили обратно и в сердцах побили еще. И он умер от побоев. А сотрудники центра сказали следователю, что приказ избивать отдавал им Курчик, хотя Курчика не было в тот вечер в реабилитационном центре. Курчика арестовали и добивались, чтобы он дал показания на Ройзмана, хотя Ройзман в тот день вообще был на соревнованиях, на автомобильных ралли по бездорожью, черт-те где посреди болот. От Курчика требовали, чтобы он сказал, будто это Ройзман велел ему избивать реабилитантов. Но Курчик не дал показаний на Ройзмана. Сел на шесть лет. Сидел в колонии строгого режима в Харпе. Большую часть времени – в холодном карцере. Но все равно не дал показаний.

Строганов скажет, что и иконами Ройзман занимается незаконно. Ворует иконы. Подменяет старинные новоделом. Легализует краденые. Но этим расследованием не Строганов занимается. Другой отдел.

А вот когда, по предварительным результатам судя, Ройзман уже начинает выигрывать, в штаб звонит бывший епископ, поздравляет, благословляет. И не кажется владыке, что он благословляет человека, ворующего иконы.

Строганов скажет, что все эти четыре уголовных дела – про подбрасывание наркотиков и вымогательство, про захваты и удержания, про торговлю наркотиками под прикрытием хосписа, про воровство икон – будут распутаны постепенно. И тогда можно будет не имеющего непосредственного отношения ни к одному из этих дел Ройзмана обвинить в организации всего преступного клубка.

А в самом конце разговора Строганов похвастается мне, что это он лично нашел в Москве ройзмановскую психиатрическую справку, опубликованную к выборам стотысячным тиражом. И фотографию, на которой Ройзман изображен рядом с известным бандитом, тоже нашел Строганов лично. И я подумаю: зачем начальник отдела по борьбе с организованной преступностью ищет психиатрическую справку тридцатилетней давности? Какое отношение тридцатилетней давности психи­атрическая справка имеет к распутыванию преступного клубка?

 

Фото: Виктор Горбачев

Победа

Все! Победа! Примерно четыре часа ночи. Почти сто процентов бюллетеней подсчитаны. Ройзман лидирует на несколько процентов. Верный человек в городской избирательной комиссии сказал Аксане Пановой, что председателя Захарова вызывал к себе губернатор Куйвашев и требовал фальсифицировать результаты. Но Захаров отказался фальсифицировать совсем уж грубо. Понимал уже, откуда дует ветер. Понимал, что грубая фальсификация и стотысячная толпа на главной площади не понравятся в Москве.

Верный человек в администрации президента сказал Аксане, что замглавы Володин запретил губернатору Куйвашеву грубые фальсификации. Велел работать с Ройзманом, раз уж Ройзман выиграл.

Куйвашев, правда, пока не поздравил Ройзмана. Аксана думает, это потому так, что губернатор был влюблен в нее, в Аксану, а Ройзман оказался его счастливым соперником. С этим трудно смириться. Но придется.

Звонил Михаил Прохоров, поздравлял. И Алексей Кудрин тоже звонил-поздравлял. Вероятно, они были в каких-то там высоких кабинетах и как-то там повлияли на принятое в Москве решение не фальсифицировать грубо екатеринбургские выборы мэра.

В кабинете Ройзмана толпа. Скандируют: «Женя! Женя!» Хлопают пробки. Дешевое крымское шампанское. Входит Ройзман. Мямлит что-то себе под нос. «Это мой город», «Здесь живут достойные люди», «Труднее всего доказывать очевидное». Благодарит Аксану за прекрасно организованную предвыборную кампанию. Не пьет ни глотка даже теперь.

Он не умеет праздновать. Я ни разу не видел, как Ройзман радуется. Я не представляю себе Ройзмана смеющимся, пляшущим, поющим. Юля, правда, говорит, что это случается. Но, чтобы Ройзман радовался, ему надо уехать в тайгу. Гнать машину по бездорожью, вытягивать лебедкой из грязи, пре­одолевать трудности. Он умеет пре­одолевать трудности. Как он их пре­одолевает, я видел много раз.

Праздник заканчивается, даже не начавшись.

Через день полицейские придут в реставрационные мастерские, арестуют и вывезут очередные два десятка икон. Включая иконы, рассыпающиеся в руках, непригодные к транспортировке.

Через три дня у Ройзмана будет день рождения. Праздновать будут в галерее у жены Юли. Юля будет в красном платье. Придут поэты, художники, включая легендарного Мишу Шаевича Брусиловского, про которого известно, что учиться живописи он начал в детском доме для одаренных сирот, и которому при жизни поставлен в Екатеринбурге памятник. На дне рождения Ройзман тоже не выпьет ни глотка спиртного.

Через пять дней на заседании Валдайского клуба Ройзман подойдет и протянет руку губернатору Куйвашеву. Публично предложит забыть прежнюю вражду и сотрудничать ради общего блага. Губернатор Куйвашев ответит согласием и рукопожатием.

В нескольких интервью разным изданиям Ройзман скажет: «Главное – вовремя понять, что война закончилась, и перестать пускать поезда под откос».

Мне он скажет, что хотел бы сесть с Юлей в машину, снабженную лебедкой, и долго-долго ехать на север по дорогам, исчезающим среди топких болот. На Чердынь, на Архангельск, по северным скитам. По городам и весям, названий которых я не знаю. И никто не знает из людей, принимающих решения.